— Не волнуйся, — сказал он и пошел дальше по коридору.
Я оторопел.
— Погоди! — воскликнул я и догнал его, а потом перешел на шепот. — Ты же помнишь, что тогда замышлял Ярослав? Каннибализм!
Сима непритязательно повел плечом.
— Каннибализм — это поедание себе подобных. Кто ты, кто подобен тебе? С этого надо начинать.
— То есть, если ты съешь меня — это не каннибализм?
— Давай обойдемся без взаимных оскорблений.
— От ответа не уходи, Сима!
— Как хорошо ты знаешь себя, чтоб сказать, кто тебе подобен?
— Я знаю, что сам подобен червю.
— Тогда не ешь червей, если не хочешь быть каннибалом.
— А людей можно?
Герасим с усмешкой помотал головой.
— Поработал бы ты в больнице…
Я тоже помотал головой и замедлил шаг, отставая от него.
— А, черт с тобой. Бывай, Сима!
Он все так же деловито шел вперед, маша полами белого халата.
— Надеюсь, больше не свидимся. Прощай! — не оборачиваясь сказал он.
И я вернулся в свою жизнь.
После того чистого, хорошо освещенного коридора начинался другой, темнее и интимнее. Первый коридор для людей, второй — для персонала. Один конец второго коридора упирался в дверь на улицу, которую всегда запирали. Она открывалась только в тех случаях, когда привозили свежак. Другой конец коридора оканчивался большим залом с холодильником, где держали тела. Именно туда я и шел.
Еще на подходе я почуял что-то неладное.
Еще не зная, в чем дело, я уже не хотел заходить в зал.
Потом я услышал странные звуки, очень знакомые звуки, которые в таком месте заставляли думать о самом плохом. В том, что эти подозрения реальны, я очень хотел разубедиться — больше всего на свете я хотел оказаться пессимистом и надумать нехорошее про Сагира несправедливо.
А потом я открыл дверь.
***
Он… он…
Я не буду рассказывать, что он делал. Скажу только, что блевать на непригодные человеческие внутренности в ведре для отходов — очень сомнительное удовольствие. Там еще валялись грязные бинты, тряпки, комки волос, огрызок яблока и обертка с этикеткой наших пирожков. Последнее, очевидно, в обеденное время подбросил Сагир, когда доел пирожок. Может, ему Ярослав от большой щедрости подарил бесплатно.
О том, что пирожками мог питаться и сам Ярослав, я старался не думать. Не хотел знать, что живу с каннибалом.
Когда я жил в студенческом общежитии, местные придумали себе развлечение: они брали плату за проход. Придумали это, разумеется, четверокурсники. Местные старожилы, которым надоело учиться и которые чувствовали себя хозяевами всего вокруг. Они разбились на две смены и поочередно дежурили в самых проходных местах. Самое выгодное положение, разумеется, было на посте у кухни: еда нужна всем, поэтому пересекаться с ними приходилось постоянно, каждый день. Они играли на самом основном человеческом инстинкте.
В итоге студенты приучились покидать общежитие через пожарные лестницы и окна, а еду хранить у себя в комнатах. На кухню никто не заходил и после того, как те предприниматели выпустились. С кухни съехали даже тараканы.
Они брали плату единственной ценной для студентов валютой: едой. Я был там. Я знаю ценность пищи.
По сути, все в человеческой жизни завязано на еде. Мы объедаем друг друга. Не последовательно ли для нас становиться частью пищевой цепочки после своей смерти?
Я не смотрел на Сагира. После увиденного на трупы смотреть приятнее, чем на него.
— А от чего они все умирают? — спросил я, чтобы он, не дай бог, не начал разговор первым.
— Это все у патологоанатома в кабинете. На пальцах вот номера, а у него записано, какой номер о чем.
— А через мясо можно чем-то заразиться?
— Конечно. Да чем угодно, мне кажется.
— Тебе кажется, но наверняка ты не знаешь?
— Я знаю только, что сам пока жив и здоров. Больше я ничего не знаю.
И снова он напомнил о том, что я увидел, когда вошел. Конечно, он рисковал подхватить сразу все болячки, передающиеся половым путем. Рвотный порыв удалось сдержать — а может, блевать уже было нечем.
Получается, фарш, в который мы все перемешиваем, может оказаться целиком и полностью заражен какой-нибудь жалкой спидозной печенью. Но почему меня вообще должно это волновать?
— Я тут собрал для вас, — вовремя подсуетился Сагир и открыл дверь холодильника.
Через минуту он выкатил оттуда целую садовую тачку. Она на треть была заполнена мясом. Мясо лежало просто так, без пакетов, прям в садовой тачке.
Я уставился на тачку, и мне снова пришлось подавлять рвотный позыв.
— Это меньше, чем мы договаривались, — извинился Сагир и кивнул на тело, с которого недавно слез. — Я вон ту оставил напоследок. Ты ж через час должен был прийти, я бы как раз управился. А теперь подожди.
Так что я сел ждать. Все услышанное я воспринял с каким-то буддистским равнодушием. Иначе, наверно, сбежал бы оттуда в ужасе.
А Сагир принялся вскрывать кожные покровы своей любовницы. Он делал это с каким-то воодушевлением, как будто все время, пока мы с ним общались, ему не терпелось снова наконец прикоснуться к ней — неважно, с какой целью. Как будто между сексом и вскрытием для него не было никакой разницы.
