Глаза Кадиры расширились настолько, что чуть не выпали из глазни, а массивный нос сморщился. Она заревела:
— Ты мудак!
А я никак не мог с этим согласиться.
— Ну почему же?
— Да потому, что мы оба тут родились! Мало того, что маньяк, так еще и врун!
Представители моего поколения всегда оценивают боевую готовность противника, когда есть повод ему нахамить. Прикидывают вес и шансы.
Конечно, не мне учить ее манерам. Но что я мог поделать, если ее старший брат в тюрьме? Я должен был как минимум провести воспитательную беседу. Как еще поступить с ребенком, который не умеет себя вести!
И я схватил ее за волосы — за толстый хвост блестящих черных волос, — и дернул к себе.
Она закричала.
— Тебя никто не учил за базаром следить? — прошипел я.
К сожалению, она не оценила мои старания ее воспитать. Слишком была занята своими воплями.
А я, в свою очередь, не стал оценивать ее вопли. Чтоб по-честному.
Теперь она уже не казалась такой свирепой, как встретивший меня злой подросток. На лице один страх, тушь потекла, ноги неуклюже расставлены в стороны.
Я шлепнул ее по щеке ладонью наотмашь. Я сделал это просто потому, что мне захотелось — только потом понял, что это была пощечина, но определение дела не изменило. После этого она перестала вопить и тихо заскулила.
Поначалу я опасался, что кто-то всполошится шумом и, чего доброго, вызовет милицию, но окна пустовали. Ни одна штора не двигалась, ни одно лицо не выглянуло наружу. Это прибавило мне уверенности.
После третьего или четвертого удара она отчаянно заплакала. Я видел, как слезы стекают по ее щекам в свете уличных фонарей.
И я вспомнил про свою мать.
О, моя мать.
Когда я в детстве делал что-то не так, моя мамочка не ругалась: она плакала. Но из-за этого я не принимался делать все хорошо, лишь бы не расстраивать мамочку. Просто став взрослым я чувствую себя, как дома, когда при мне плачет женщина.
И вот передо мной рыдает Кадира. Что она пытается этим доказать? Неужто думает, что я сжалюсь, увидев ее боль — думает, я делаю все только для того, чтобы ей стало больно. Разумеется! Не для того же, чтобы научить ее вести себя со старшими!
Но что она вообще знает о боли. Моя боль непрерывна уже много лет.
Дома меня ждали Ярослав и Лаврентий. По крайней мере они не причиняли мне боль чаще одного раза в неделю. За это их можно считать моими друзьями.
Я вспомнил наш разговор с Румани. Она тогда спросила что-то про друзей — ну что ж, Ярослав и Лаврентий мне друзья, это я знаю точно. Может быть, Румани тоже со мной дружит. Она ведь попросила подвезти ее тогда, правда? Чужих людей о таком не просят.
Я решил, что надо будет на днях зайти к ней и спросить, считает ли она меня своим другом. Я давно к ней не заходил. Мало того, что она смердела и выглядела, как бомжиха — с ней стало совершенно не о чем разговаривать! Она постоянно просила то воды, то отвязать ее. С водой, конечно, дела обстояли нормально — мы же не сволочи, мы ее поили. Но вот со свободой все обстояло гораздо сложнее.
Мне казалось, она сошла с ума. Но я никому об этом не говорил.
Больше всего дома меня раздражал стук. Кроме него меня почти ничего не раздражало, но стук был почти невыносим. Стучала Румани по батарее, стучал Лаврентий по клавиатуре. Мало того, что он вел бухгалтерию: он все еще оставался поэтом. Писал стихи. Комната Лаврентия приняла на себя бухгалтерские обязанности, включавшие ноутбук, принтер и целые коробки с папками. Не знаю, откуда появились папки, мы ведь только открылись!
Но когда я пришел после встречи с Кадирой, ома было тихо. Если считать дееспособных, в квартире находились только мы с Лаврентием. Ярослав с Артуром искали новое мясо. Лаврентия я снова считал своим другом, поэтому он мне улыбнулся и даже предложил зачем-то зайти к нему, в комнату и кабинет. Я зашел.
Лаврентий протянул мне лист с печатным текстом. Его рукописи я никогда не мог разобрать — такой у него был почерк, смесь шедевра абстракционизма и врачебной записки, — и он перепечатывал свои сочинения на компьютере, если хотел, чтобы я их прочитал. Теперь он их даже распечатать мог, потому что притащил в дом принтер для бухгалтерии, а раньше я читал прямо с монитора. Но Лаврентий никогда не сочинял стихи на компьютере, писал он только от руки. В компьютер печатал уже готовое.
На листе, строго по центру, лежали строфы. Лаврентий написал новую поэму и хотел, чтобы я ее прочитал первым. Как трогательно! Он точно мой друг.
Я начал читать.
Там было всего два слова: ты, я. Они разрастались и заполняли всю страницу, между ними попадались ещё какие-то слова, но эхо «ты и я» все ещё раздавалось в них, оно резонировало в пространстве между строками, оно отдавалось в каждой букве — как будто два атома, положившие начало всему в мире, кружились в вальсе по бумаге. Они существовали всегда, они останутся навек.
А еще был третий. Будто бы снаружи, но в то же время везде. Как туман.
«И скажи наконец — почему со мной ты, а не с кем-то
Кроме меня, кто любил тебя несомненно пуще многих,
Кто, пожалуй, и плечи тебе укрывал, когда гибла
Ты, от холода моего ежась. Обнимал в тебе мир, рукой
