При всем своем опыте я еще ни разу не видел, как режут кого-то знакомого. Я даже представить себе не мог, каково это. Но такой опыт получить наверняка неприятно, поэтому я решил даже не пробовать.
Мы с Лаврентием остались вдвоем. Он спросил меня:
— Как думаешь, она нас простит?
Я опешил. О таком я еще не думал. Точнее, я думал о чем-то похожем когда-то давно, в прошлой жизни.
— О чем ты?
О чем ты, Лавр? Прощала ли она меня когда-нибудь?
— Ну, за все, что мы с ней сделали. За то, как она умерла, — пояснил Лаврентий.
Черт возьми, да она никак больше умереть и не могла! Как мог я не умертвить свою вину. Не замучить ее до смерти, заперев в своей комнате на замок. Подкармливать и не слышать зова о помощи. Не слышать ничего.
— Да у нее все было не так уж плохо, — медленно проговорил я. — Мы к ней даже Ярика по ночам не пускали.
Лаврентий нервно усмехнулся.
— Ты правда думаешь, что мы перед ней не виноваты?
Я сжал зубы.
— Слушай, скажи прямо, какие у тебя ко мне претензии.
Лаврентий ссориться не хотел, как и всегда.
— Да никаких! — фыркнул он. — Я понимаю, почему все случилось так, как случилось. Но нельзя отрицать, что ей пришлось пережить страшное.
Конечно, вине человека, который упорно не желает ее признавать, приходится переживать страшные вещи.
— Ты имеешь в виду, что тебе было бы плохо, если бы ты оказался на ее месте? — уточнил я.
Лаврентий не совсем понимал, что случилось — на самом деле я победил, но он не знал об этом. Кто-то из нас двоих должен был умереть. Либо я, либо она. Умер не я.
— Можно и так сказать, — Лаврентий вздохнул. — Мы же обращались с ней, как с собакой. А может, и хуже.
Я облегченно рассмеялся.
— Нет-нет-нет, — замотал головой я. — Друг мой, ты всегда переоцениваешь чувства других людей. Ты ведь поэт у нас, вот и надумываешь всякого. Она вообще ничего не чувствовала, пока там сидела.
Лаврентий не сдвинулся с места, но я понял, что какая-то перемена в нем произошла.
— В смысле? — тихо спросил он.
— В том смысле, что ей требовалось только пожрать и поссать, — начал объяснять я. — Она не умела распоряжаться своей жизнью, поэтому мы ей помогли. Она только думала, что хочет свободы, но на самом деле ей этого не хотелось.
Мы освободили человека от жизни. Когда человек не знает, как ею распорядиться, его можно освободить от этой обязанности. И больше моей вины не существовало.
Лаврентий мне ничего не ответил. Дальше мы стояли около двери, за которой происходили страшные вещи, молча.
Я думал, не обидел ли Лаврентия тем, что наговорил. С другой стороны — отчего ему нужно обижаться на мое мнение? И отчего бы мне чувствовать себя виноватым из-за своего собственного мировоззрения? Так не должно быть. Моя вина мертва. Я ведь дал себе обещание больше не думать о плохом, вот и не буду. Мы помогли заблудшей душе провести последние дни благопристойно. Что в этом плохого? Мысль в духе отца Ярослава, отца Отца.
Что делал сам Ярослав с телом Румани я не знал. Я не мог перестать думать о том, что они переспали. Что чувствовал Ярослав рядом с телом женщины, в которую он совал свой член? Я надеялся, что он хотя бы не захочет сделать это снова.
Я уже видел, как Сагир резал труп, с которого недавно слез. Нежно, как будто продолжал заниматься любовью. И с огоньком. А как это делал Ярослав?
Вдруг раздался звонок в дверь.
— Кого черти принесли? — буркнул Лаврентий, хозяин квартиры. Если кого принесли, то официально к нему.
Похоже, я нехило подпортил ему настроение.
— Милиция, откройте!
Мы с Лаврентием переглянулись. Оба сердца пропустили по удару. Почему бы не претвориться, что никого нет дома?
— Я знаю, что вы там, — ответил голос из-за двери, словно прочитав мои мысли, и начал колотить кулаком в дверь.
Пока я думал, что делать, Лаврентий пискнул:
— Что вам надо? — и разрушил сразу все мои планы. Конечно, я намеривался до последнего игнорировать вторжение закона в нашу частную жизнь.
Хотя бы потому, что за моей спиной резали труп.
— Откройте, поговорим.
— А вы так скажите, и мы подумаем, стоит ли вам открывать, — нашелся я.
— Не откроете — приду завтра с ордером, — парировали из-за двери.
— Я все еще тут, — деловито напомнили из подъезда.
— Ладно, черт с ним, — прошипел я и отпер ему дверь.
За дверью нарисовался мужчина средних лет.
— Вам знакома Кадира Марвитян? — спросил он, глядя почему-то на Лаврентия.
— О боже… — застонал я и сдал себя.
Милиционер припер меня к стенке взглядом в упор.
— Знакома, значит, — удовлетворенно крякнул он. — Ее вчера избили в вашем дворе. Соседи говорят, молодой человек из этой квартиры.
Вот же черт, а ведь ни одна занавеска не дрогнула!
Милиционер оценивающе посмотрел сначала на Лаврентия, потом на меня, и добавил, не сводя с меня глаз:
— Что-то мне подсказывает, что это были вы, молодой человек.
Я думал, как никогда не думал прежде. Нейронные связи в моем мозгу напряглись и принялись пыжиться, как бурлаки на Волге. За долю секунды я придумал кучу встречных претензий: и не представился он, и доказательств нет никаких, и дома я вчера был (Лаврентий, кивни!), и не знаю я никаких Кадир и Марвитянов, а сам ты хоть знаешь, кто мой отец?
