Разводил твои, мной любимые, тучи. Брал нахрапом
Тебя в эти руки, по причинам предельно ясным. Я
Отдам тебя смело в эти — добрые, шире моих, объятия.
Только знать бы, где они водятся; эти гады умеют прятаться,
Где он, родненький, только скажи мне:
Я найду, нареку тебе, чтоб была с ним —
Солнцем ясным, оставляй у меня лишь
Свои, мной любимые, тучи.
Пусть лежат на балконе с хламом,
Заслоняют собой мне солнце — то, которое ты, несомненно.
Он же будет тебе чем-то очень хорошим и светлым;
Но не солнцем, конечно,
Ибо имя ему — ты.
Все же надо с тобой нам его отыскать, чтобы он, долгожданный,
От меня тебя спас непременно».
Когда я выдохнул, Лаврентий оказался рядом. Он даже не смотрел на меня, а я сказал:
— Это сильно.
Он чуть приподнял уголки губ. Улыбка Джоконды.
Лаврентий не верил во вдохновение: он говорил, что вдохновение — отмазка для ленивых. Что есть только продуктивность. Состояние, в котором ты способен работать. Если работать ты не способен, то это, значит, не продуктивность. Еще от нее можно отдохнуть и набраться сил. Отдыхать, разумеется, нужно с умом, то есть и к этому прикладывать усилия. А те, кто ждет, пока к ним придет вдохновение — они дураки, и все тут.
Видели ли вы кого-то, кто отрицал бы муз сильнее, чем человек, которого они убили?
Лаврентий не верил во вдохновение и всегда отрицал существование муз.
Потому что его музой была она.
Конечно, стихи Лаврентий писал про нее. Про ту, которую мы оба любили когда-то, а он — так до сих пор. Может, я тоже ее люблю до сих пор. Я не уверен. Но я точно знаю, что тот стих Лаврентий написал про нее. И чувства в том стихе были от нас обоих.
Потом настало время кормить Румани. Я заварил ей лапшу быстрого приготовления в железной миске — ее она не могла разбить — и понес в комнату.
Она спала. Тишина мне понравилась. Обычно она начинает донимать тупыми вопросами, когда я снимаю кляп. Вроде «почему» и «за что».
Я поставил миску на пол и решил включить свет, чтобы она увидела еду, когда проснется.
При свете я увидел ее широко открытые глаза. Она правда лежала так, как будто спит.
Я впервые обрадовался тому, что мы умели измываться над трупами. Ну, вернее, Ярослав умел, а я почти не испытывал отвращения, наблюдая, как он резал кожу и вынимал внутренности из тел. Да и Лаврентий, как ни крути, мог ловко рубить туши топором.
И вот у него появится шанс показать себя в деле.
Кое-что не давало мне покоя. Ярослав давно говорил, что нам следует пустить Румани на фарш, а мы с Лавром стояли против. В итоге она все равно пошла на фарш, но перед этим успела сойти с ума и пережить самое страшное время в своей жизни. Сидела привязанная к батарее в моей комнате с загноившейся ногой.
Как это называется, гангрена?
Наверно, Румани хотела умереть гораздо раньше. Еще когда этого захотел Ярослав.
Но когда это случилось, Ярослава в квартире не было. Наш идейный вдохновитель, который бредил идеей разделать Румани, не застал момент.
Он вернулся домой поздно ночью. Мы с Лаврентием не спали: ждали его и размышляли о жизни. Вернее, об одной конкретной жизни, жизни Румани. И о том, как она оборвалась.
Конечно, относиться к Румани можно по-разному, но вот обычной ее не назовешь. Это я могу заявить, положа руку на сердце. Она никогда не была для меня обычной. Даже когда я еще не знал ее имени. Она была моей болью, моим стыдом, моим искуплением. Она была для меня слишком многим.
Я понял, что надо рассказать все Кире. Она же подруга. Надо сказать, что Румани ей уже не позвонит. Почему только я знаю об этом — черт с ним, плевать, узнает ли она правду. Может, меня арестуют. Я решил, что мне плевать.
Но когда пришел Ярослав, мы с Лаврентием стояли в уголке, как нашкодившие дети. А он будто принял нашу игру — строго посмотрел на нас, как вернувшийся с работы отец.
Ярослав снял рюкзак и привалил его к стене. Я знал, что в рюкзаке мясо, и не собирался спрашивать, откуда оно. В вопросе мяса я достиг полного безразличия. Есть — хорошо, нет — еще лучше.
Ярослав, все еще в образе строгого отца, спросил:
— Ну?
А Лаврентий пояснил:
— Она скончалась.
— Кто?
— Дед Пихто, блин! — вспылил я. — Сам как думаешь?
Лицо Ярослава вдруг просияло, он поднял руки к потолку и затряс ими, восклицая:
— Наконец-то!
Эдакий восторг. Я как будто пса с цепи спустил.
Лаврентий захихикал. В его обращенном на Ярослава взгляде явно читалось умиление. Я на них обоих смотрел, как на идиотов.
— Это не случайность, — вдруг серьезно сказал Ярослав, — это мясо даруется нам в тяжелые времена.
Уж не знаю, свыше или снизу этот знак, но времена действительно настали трудные. Мяса катастрофически не хватало, его приходилось покупать за деньги и развозить готовую продукцию на общественном транспорте.
Помимо прочего, Ярославу очень не вовремя пришла идея нанять рабочих: им всем приходилось платить деньги, которых у нас и так осталось слишком мало.
Как будто бы мы всплыли на поверхность безденежья только для того, чтобы глотнуть воздуха, и снова пошли ко дну.
Ярослав пошел в комнату к Румани. Я закрыл за ним дверь.
