— Мы будем внизу. Сноу желательно взять живым, остальные — на ваше усмотрение. Ничего не бойтесь. Если даже будет стрельба — полиция не приедет по вызову.
Я должен поступить как мужчина. Как мужчина, которого предали — господи, бред то какой… Кто кого предал? Меня? У нее есть какие-то обязательства передо мной? Страну? Как все глупо, неправдоподобно, невозможно… До невозможности бредово…
Я вышел из машины. Пистолет — его я положил в потайной карман пиджака — весил, казалось килограммов десять, холод его стали, я чувствовал даже через рубашку. Тучи накрывали город сплошным покрывалом, и во тьме молочно-желтыми шарами висели фонари. Безмолвными исполинами, словно стражи стояли по обе стороны дороги кедры. Взглянул на часы — до полуночи полтора часа.
— Этот?! — Мехмет первым заметил идущую к двери фигуру. Что-то в походке было странное, так обычно идет пьяный или больной человек, медленно, слегка покачиваясь и внимательно рассчитывая каждый шаг.
Сидевший за рулем Сноу повернулся, вгляделся, пытаясь распознать в черной фигуре, освещаемой только светом уличных фонарей и окон знакомые черты. Как раз в этот момент змеистая синяя молния разрезала мглу неба, фотографической вспышкой осветив окрестности…
— Кажется, он… Больше некому. Он!
— Берем? — Мехмет опасно подобрался, словно бойцовая собака перед прыжком
— Сидеть! — резко ответил Сноу — я сказал, когда он в доме будет, тогда и берем. Тут пара человек уже хотели его взять — в морге сейчас лежат! Следом хочешь?
— Я этого кяфира руками порву — мрачно сказал Мехмет — голыми руками…
— Когда я скажу, только тогда и порвешь! — с угрозой в голосе проговорил Сноу. Мехмет хотел что-то сказать — но передумал. Англиз сейчас для него эмир, за неподчинение эмиру с отступника полагается снять живьем кожу. Ничего, придет и другое время…
— С бабой что делать? — угрюмо спросили с заднего сидения
— Что хотите…
Дверь открылась сразу — как будто Юлия ждала прямо за дверью. Сегодня она одела длинное, черное, пошитое в Париже платье, готовясь к разговору. Возможно самому важному разговору в жизни их двоих. Когда зазвенел звонок, она бросилась к двери, открыла и — замерла на месте… По лицу своего возлюбленного она сразу поняла что он — знает. Все знает.
Не говоря ни слова, она отступила в прихожую. Руки и ноги наливались мертвящим холодом…
Действительный статский советник Гиви Несторович Карадзе, товарищ начальника отдела контрразведки, молодцевато, одним движением выскочил из таксомотора, подхватил толстый кожаный, набитый бумагами портфель, с которым не расставался. Портфель был набит бумагами по текущей работе — почему-то Карадзе не доверял сейфу, даже в своем служебном кабинете и считал, что на плече эти бумаги будут в большей безопасности, чем за бронированной дверью сейфа. Сегодня в этом портфеле были бумаги только по одному делу — по результатам наблюдения за неким Моисеем Ароновичем Гирманом. Результаты были и обнадеживающие — только совсем не в том направлении. Карадзе просто не знал, что делать с информацией, которую он получил. А бюрократическая мудрость, проверенная десятилетиями гласила: когда не знаешь, что делать — посоветуйся с начальством. Именно это и собирался сделать Карадзе — вот только начальство в лице несменяемого товарища министра внутренних дел, Кахи Несторовича Цакаи очень уж место выбрало странное для встречи. Не кабинет в здании министерства, защищенный от прослушивания — а задняя комната в здании Императорского яхт-клуба. Место достойное, слов нет — вот только для тайных встреч на взгляд товарища начальника департамента контрразведки совсем неподходящее. Но начальству виднее…
Войдя в здание, Карадзе кивнул швейцару, тот внимательно всмотрелся в него. Карадзе членом клуба не был — не тот уровень.
— Каха Несторович. — тихо сказал Карадзе швейцару и тот, не меняя бесстрастного выражения лица кивнул.
— Разумеется. Пройдемте.
Обслуживание в Императорском яхт-клубе было всегда на самом высшем уровне…
Каха Цакая располагался в своем любимом кресле, в глубине комнаты. Камин сегодня не горел — его замешало несколько толстых свечей в массивных бронзовых подсвечниках. Лицо постоянного товарища министра тонуло в полумраке…
— Итак, Гиви. Расскажи нам о своих изысканиях…
Карадзе вздрогнул, оглянулся — ему показалось, то в этой комнате, больше похожей на комнату в склепе есть кто-то еще кроме него, и за это он был вознагражден сухим, больше похожем на кашель смехом.
— Никого нет. Здесь только мы двое. Ты присядь, присядь поближе Гиви, в ногах все равно правды нет, генацвале.
Карадзе, знавший Цакаю много лет, работавший с ним, за это время прекрасно научился распознавать настроение, и даже оттенки настроения своего шефа. Прорвавшееся грузинское слово означало, что товарищ министра волнуется намного больше, чем хочет это показать.
