То, что Юлии нет, я понял не сразу. Надо было обыскать тех, кого я застрелил в коридоре. Трое, все трое по виду арабы. У одного какая-то тяжелая, похожая на кистень цепь, у одного – дешевый американский револьвер, у третьего – резинострел, который продается по паспорту, с шестнадцати лет. Естественно, ни у одного нет документов, в кармане – какая-то мелочь.
В дверь постучали, я машинально положил руку на рукоять пистолета.
– Можно войти, князь? – послышалось за дверью.
Знакомый голос.
– Извольте! – крикнул в ответ я.
Иван Иванович осторожно открыл дверь, вошел. Хмыкнул, глядя на распростертые под ногами тела и намокший от крови ковер.
– Хоть одного, наверное, можно было живым?
– Нельзя! – отрезал я. – Они вошли втроем, света не было, какое у них оружие, я не видел. В этих условиях любое промедление может скверно кончиться. Или я, или они – тут третьего не дано. Да и учили меня стрелять так, что сразу – и наповал.
– Хорошо учат в морских училищах… – с какой-то иронией заметил Кузнецов.
– Жаловаться не приходится.
– А где ваша дама? Вы с ней объяснились?
– Я хочу, чтобы она покинула страну, – твердо сказал я. – Опасности она мне не представляет, крови на ней нет.
– Вы много хотите, господин Воронцов. На ней висит обвинение в шпионаже.
– Труднодоказуемое.
– Юлия!
Ответа не было.
Я прошел к двери в ванную, постучал.
Дверь была заперта.
Замок поддался с первого же удара, хотя коридор был узким, но ударил как надо – замок вылетел с хрустом, дверь ушла внутрь…
– Дура! Сука, дура проклятая!
Я плохо помню те мгновения. Описать их и вовсе невозможно. Первое, что я сделал, – с размаху хлестанул ее по щеке, просто чтобы она открыла глаза. Голова бессильно дернулась.
Оцепенение длилось секунду, две – не больше. Потом – потом сработали инстинкты. Те самые, которые вбивали нам в голову в Санкт-Петербургском нахимовском. В бою думать некогда – все действия, в том числе и оказание первой помощи раненому, должны быть инстинктивными, вбитыми в подкорку. Думать в бою некогда.
Любой разведчик-диверсант всегда носит в кармане несколько метров тонкой, но прочной веревки. Всегда найдется там и нож, пусть небольшой, складной, но все же. Первым делом нужно остановить кровотечение – любой ценой, без крови человек умирает. Сколько точно она потеряла крови, я не знал, но видел – много.
Отхватил два куска веревки, перетянул руки чуть выше запястий так сильно, как только мог, затянул узлы. Весь перепачкался, веревка скользила в мокрых пальцах, к горлу подступала тошнота, перед глазами плыли круги. Пока ничего другого у меня не было – но пока сойдет и это. Главное – остановить кровь, все остальное потом.
– Твою мать…
Я обернулся. Иван Иванович стоял в двери ванной, лицо его стремительно белело.
– «Скорая» есть?!
– Внизу. На всякий случай вызвали. Осторожно, давайте помогу.
Приложил два пальца к артерии на шее, остро, до боли желая ощутить хотя бы слабую пульсацию. Но пульса не было…
Карета «Скорой помощи», мерзко завывая сиреной, рванулась вниз по улице, к бульвару – ближе всего был как раз госпиталь, тот самый, где месяц назад побывал и я. Как сказал врач, шансы еще были…
– Выпьете? – Иван Иванович протянул серебряную, на один хороший глоток фляжку.
– Нет. – Я привалился к уличному столбу. Ливень уже прошел, сейчас шел спокойный, даже тихий дождь. Мерзко…
– Напрасно.
– Где эта тварь? – тихо спросил я.
– Которая?
