– Естественно. На ком еще ему отвести душу? Для чего тогда нужна жена, если на ней нельзя сорвать зло в тяжелый момент?
– Я очень боюсь, что она свалится.
Мистер Болдок презрительно фыркнул:
– Ну только не она. Ширли – крепкая. И мужественная.
– Но она живет в таком стрессе!
– Могу себе представить. Но она же хотела выйти за него замуж.
– Она же не знала, что он заболеет полиомиелитом.
– Как будто это ее остановило бы! А что это за слухи о каком-то романтичном сумасброде, который якобы приезжал сказать любовное прости?
– Болди, да как вы обо всем узнаете?
– Прислушиваюсь. А для чего сиделки, если от них нельзя узнать местную сплетню?
– Это был Ричард Уилдинг, путешественник.
– О! Весьма порядочный человек, по общему мнению. Перед войной неудачно женился на известной девице с Пикадилли. Отделался от нее только после войны. Наверное, здорово настрадался, дурак. Ох уж эти идеалисты!
– Приятный человек, очень приятный!
– Понравился?
– Вот за кого надо было бы выйти замуж Ширли.
– А я-то подумал, тебе самой он приглянулся. Жаль!
– Я никогда не выйду замуж.
– Тра-ля-ля-ля! – грубо пропел мистер Болдок.
– Вам надо уехать, миссис Глин-Эдвардс, – сказал молодой доктор. – Отдохнуть, сменить обстановку.
– Но я не могу уехать! – Ширли была возмущена.
– Вы совершенно выбились из сил. Предупреждаю вас, – доктор Грейвс говорил убежденно, – если вы не позаботитесь о себе, кончится все нервным срывом.
Ширли засмеялась:
– Ничего со мной не случится.
Врач с сомнением покачал головой:
– Мистер Глин-Эдвардс – очень трудный больной.
– Если бы только он мог немного смириться!
– Да, он очень бурно на все реагирует.
– Как вы считаете, я действую на него плохо? Раздражаю его?
– Вы для него служите отдушиной. Это тяжелая обязанность, но вы справляетесь с ней успешно.
– Спасибо.
– Продолжайте давать ему снотворное. Доза довольно большая, но ему нужно отдыхать за ночь. Слишком он себя за день взвинчивает. Только не оставляйте таблетки возле него. Помните об этом.
Ширли побледнела:
– Вы думаете, он…
– Нет, нет, – торопливо прервал ее врач. – Могу с уверенностью сказать, он не склонен к самоубийству. Да, я знаю, иногда он говорит, что хотел бы покончить с собой, но это только истерия. Опасность в том, что он может проснуться в одурманенном состоянии, забыв, что уже принял лекарство, и выпить еще раз. Так что соблюдайте осторожность.
– Обязательно.
Ширли простилась с доктором и пошла к мужу.
Генри пребывал в сквернейшем расположении духа.
– Ну, что он сказал? «Все идет неплохо»! «Пациент только немного раздражен, но волноваться по этому поводу не стоит»!
– О Генри. – Ширли опустилась на стул. – Не мог бы ты хоть изредка быть добрее?
– Добрее… к тебе?
– Да. Я так устала, так ужасно устала. Если бы ты мог… иногда… быть добрее.
– Тебе-то на что жаловаться? С тобой все в порядке. Ты же не груда бесполезных костей.
– Считаешь, что со мной все в порядке?
– Небось врач убеждал тебя уехать?
– Сказал, мне нужен отдых и перемена обстановки.
– Ну и как? Поедешь? Провести недельку на курорте в Борнмуте, например!
– Нет, не поеду.
– Почему?
– Не хочу тебя оставлять.
– А мне все равно, поедешь ты или нет. Какая мне от тебя польза?
– Да, ты прав, кажется, никакой, – уныло согласилась Ширли.
Генри беспокойно повернул голову:
– Где мое снотворное? Вчера вечером ты мне его не дала.
– Дала.
– Нет. Я проснулся и спросил у сиделки, а она сделала вид, что я его уже принял.
– Да, принял. Ты просто забыл.
– Ты идешь сегодня к викарию?
– Не пойду, если хочешь, чтобы я осталась.
– Нет, лучше иди! А то скажут, что я черствый эгоист. Я и сиделке сказал, чтобы шла.
– Я останусь.
– Не надо. За мной приглядит Лаура. Так странно… Я всегда недолюбливал Лауру, но теперь, когда я болен, чувствую, от нее исходит что-то успокаивающее, какая-то сила.
– Да, Лаура всегда была такой. Она много дает людям. Она лучше меня. А я тебя только раздражаю.
– Иногда ты бываешь очень надоедливой.
– Генри…
– Да?
– Ничего.
Когда перед уходом к викарию, куда она была приглашена на вист, Ширли зашла к Генри, ей показалось, что он спит. Она склонилась над ним. Глаза обожгли слезы. Она повернулась, чтобы уйти, но Генри неожиданно схватил ее за рукав:
– Ширли…
– Да, дорогой?
– Ширли… не ругай меня.
– Ругать тебя? Да разве я могу?
– Ты такая бледная, худая… – пробормотал он. – Я тебя замучил. Но я ничего не могу с собой поделать… ничего. Я всегда ненавидел болезни и боль. На войне я не боялся, что меня убьют, но никогда не мог представить, как выдерживают обожженные, обезображенные и искалеченные парни.
– Да, я понимаю…
– Знаю, я жуткий эгоист. Но я исправлюсь… даже если мне никогда не станет лучше. Может быть, мы сумеем наладить нашу жизнь… если ты наберешься терпения. Только не покидай меня.
– Я никогда тебя не покину, никогда.
– Я люблю тебя, Ширли… правда… всегда любил. Кроме тебя, у меня никогда, в сущности, никого не было… и никогда не будет. Все эти месяцы ты была так добра, так терпелива. Я знаю, что был невыносим. Скажи, что прощаешь меня.
– Мне нечего тебе прощать. Я люблю тебя.
– Даже будучи калекой… можно наслаждаться жизнью.
– Мы и станем наслаждаться.
