Крутая узкая улочка, по которой шел Луэллин, выходила на набережную гавани. Здесь расположились кафе с широкими террасами, где посетители потягивали из маленьких стаканчиков яркие напитки. Много народу прогуливалось взад и вперед перед кафе. Здесь Луэллин тоже ловил на себе взгляды, не слишком любопытные, просто отмечающие в нем иностранца. Жители острова привыкли к иностранцам. Они прибывали сюда на заходивших в гавань кораблях, сходили на берег, иногда на несколько часов, иногда чтобы остаться, но обычно ненадолго, поскольку отели здесь были довольно заурядные, не отличавшиеся изысканной сантехникой. Взгляды местных жителей как бы говорили, что иностранцы их не интересуют, они здесь чужие и к жизни острова отношения не имеют.
Шаг Луэллина как бы сам собой стал короче. До этого он шел в обычном темпе, к какому привык в Америке, – походкой человека, целеустремленно направляющегося в определенное место, желая достичь его как можно скорее, но без особого напряжения. Но теперь стремиться было некуда ни в физическом, ни в духовном смысле. Теперь он просто человек среди ему подобных.
Вместе с этой мыслью пришло радостное ощущение братства, которое все чаще начало его посещать за последние месяцы его отшельничества. Описать это чувство близости, сопричастности с собратьями было почти невозможно. В нем не было ни целей, ни стремлений, оно было далеко от милосердия. Это было чувство любви и дружелюбия, которое ничего не обещало и ничего не требовало, не сулило и не ждало милостей. Это ощущение можно было сравнить с моментом любви, которое приносит полное понимание и беспредельное удовлетворение, но которое по своей природе не может длиться долго.
Луэллин подумал, как часто он слышал и произносил эти слова: «Твоя любовь и милость к нам и всему человечеству».
Оказывается, это чувство может испытывать и человек, хотя оно и кратковременно. Но его скоротечность, как вдруг осознал Луэллин, компенсируется надеждой на будущее. Этого он раньше не понимал. Более пятнадцати лет он был лишен этого чувства братства с людьми. Он жил обособленно, посвятив себя службе. Но теперь, когда со славой и изнурительной усталостью покончено, он снова может стать человеком среди людей. Ему не надо больше служить, а можно только жить.
Луэллин свернул к одному из кафе и сел за столик. Он выбрал стол у задней стены, откуда через зал мог смотреть на людской поток, на отдаленные огни гавани и стоявшие там корабли.
Официант принес его заказ и тихим мелодичным голосом спросил:
– Вы американец?
Луэллин ответил, что американец.
Серьезное лицо официанта тронула легкая улыбка.
– У нас есть американские журналы. Я сейчас принесу.
Луэллин подавил желание отказаться.
Официант ушел и вскоре вернулся с гордым видом, неся два иллюстрированных американских журнала.
– Спасибо.
– Пожалуйста, сеньор.
Луэллин с удовлетворением увидел, что журналы были двухгодичной давности. Это лишь подтверждало, как далек был остров от современных событий. По крайней мере, его здесь не будут узнавать.
Он прикрыл глаза, вспоминая последние месяцы.
«Это вы? Я, кажется, узнал вас…», «Скажите, вы не доктор Нокс?», «Я не ошиблась, вы Луэллин Нокс? Я была страшно огорчена, узнав…», «Я так и понял, что это вы, доктор Нокс. Какие у вас планы? Как ужасно, что вы заболели. Я слышал, вы пишете книгу? Надеюсь, это правда? Готовите нам проповедь?».
И так далее, и тому подобное. На кораблях, в аэропортах, в дорогих или скромных отелях, в ресторанах, в поездах. Признание, вопросы, сочувствие и лесть, что было самым неприятным. Эти женщины… Ох эти женщины, с подобострастными взглядами, со склонностью к поклонению.
И разумеется, пресса. Даже сейчас он все еще был в центре внимания. (К счастью, вот это уж долго не продлится.) Сколько грубых, бесцеремонных вопросов. «Какие у вас планы?», «Что бы вы сказали теперь, когда?..», «Можно утверждать, что вы верите?..», «Вы можете дать нам напутствие?».
Напутствие, напутствие, напутствие. Читателям какого-то журнала, стране, мужчинам и женщинам, всему человечеству…
Но он никогда не собирался никого наставлять. Он был проповедником Слова Божьего. А это совершенно разные вещи. Но никто этого, кажется, не понимает.
Отдых – вот что ему было необходимо. Отдых и время. Время, чтобы понять, кто он и что должен делать, чтобы разобраться в себе. Начать жизнь заново в сорок лет и жить своей жизнью. Он должен понять, что произошло с ним, Луэллином Ноксом, человеком, который пятнадцать лет прослужил проповедником.
Потягивая яркий ликер, он поглядывал на людей, огни гавани и думал, что отыскал подходящее место, чтобы разобраться во всех этих вопросах. Он не хотел бы оказаться в одиночестве среди пустыни, ему нужны были собратья. По натуре он не был отшельником или аскетом. И монашеская жизнь его не привлекала. Прежде всего, ему было необходимо понять, кто он, Луэллин Нокс. И только поняв это, он сможет жить дальше.
Возможно, все сводилось к трем вопросам Канта:
Что я знаю?
На что надеюсь?
Что я должен делать?
