– Нет. По существу, это образ жизни, которого я больше не обязан придерживаться. Теперь нет никакой причины, по которой я не мог бы пить вино, просто я к нему не привык.
При слове «теперь» Уилдинг резко поднял голову. Его это очень заинтересовало. Он уже готов был задать вопрос, но сдержался и заговорил на другие темы. Обладая обширными познаниями в самых разных областях, он был не только прекрасным собеседником, не только много путешествовал по самым неизведанным уголкам земли, но и умел заставить слушателя прочувствовать все, что повидал и пережил сам. Если вы хотели побывать в пустыне Гоби, или в Феззане, или в Самарканде, то, поговорив об этих местах с Ричардом Уилдингом, могли считать, что их посетили.
Говорил он всегда просто и непринужденно. Рассказы его не походили на лекцию или разглагольствования.
Луэллин не только с удовольствием слушал Уилдинга, но и был покорен его личностью. Его безусловное обаяние и магнетизм, как понял Луэллин, тоже были совершенно искренними. Он не прилагал никаких усилий, чтобы очаровать собеседника. Кроме того, он был очень талантливым человеком, тонким, интеллигентным, живо интересующимся как путешествиями, так и новыми идеями и людьми. Если бы он решил стать профессионалом в какой-то конкретной области… но в этом-то и состоял его секрет: он так ничего и не выбрал и никогда не выберет. Это-то и делало его удивительно человечным, душевным и очень доступным.
И все же, как казалось Луэллину, он не ответил на свой простой вопрос: «Почему мне так нравится этот человек?»
Ответ надо было искать не в талантах Уилдинга, а в его личности.
И вдруг он понял почему. Потому что, при всех его дарованиях, этому человеку было свойственно ошибаться. Его подводил и будет вновь и вновь подводить отзывчивый добросердечный характер, мешавший ему делать правильные выводы.
Трезвые, основанные на логике, разумные оценки людей и событий – преимущественно людей – ему заменяли доверчивые импульсивные впечатления, которые неизменно его подводили, потому что основывались на доброте, а не на фактах. Да, именно так. Этому человеку было свойственно ошибаться, что и делало его таким привлекательным. Такого человека, подумал Луэллин, он никогда бы не смог обидеть.
Они вернулись в библиотеку и растянулись в двух больших креслах. В камине горел огонь, но не потому, что в этом была необходимость, а просто чтобы создать ощущение домашнего уюта. Снаружи доносился плеск моря, а в окна лились ароматы вечерних цветов.
– Видите ли, – сказал Уилдинг, – меня всегда интересовали люди. Что ими движет, если можно так выразиться. Вы, наверное, считаете, что я подвергаю их хладнокровному анализу.
– Только не вы. Вы любите людей и поэтому ими интересуетесь.
– Да, это так. – Он немного помолчал и сказал: – Что может быть благороднее, чем помочь ближнему!
– Если бы! – воскликнул Луэллин.
– Странно, что именно вы относитесь к этому скептически.
– Я просто отдаю себе отчет в том, какие огромные трудности сопряжены с вашим предложением.
– А что в этом трудного? Люди хотят, чтобы им помогали.
– Да, мы все склонны верить, что кто-то каким-то волшебным образом добудет для нас то, чего не можем или не хотим добыть мы сами.
– Нужны лишь сострадание и вера, – серьезным тоном произнес Уилдинг. – Надо верить, что добро порождает добро. Люди отзываются на доверие к ним. Я много раз бывал тому свидетелем.
– Надолго ли?
Уилдинг поморщился, будто задели больное место.
– Можно водить рукой ребенка по бумаге, но когда вы уберете свою руку, ребенку все равно придется учиться писать самому. Ваша помощь может только отодвинуть процесс обучения.
– Вы пытаетесь разрушить мою веру в человека?
Луэллин улыбнулся:
– Мне кажется, что я призывал вас пожалеть человека.
– Побуждать людей проявлять себя наилучшим образом…
– Значит вынуждать их жить по очень высоким меркам. Быть всегда на высоте, как ждут от вас другие, – значит жить в постоянном напряжении. А слишком высокое напряжение приводит к срыву.
– Выходит, надо полагаться на худшее в людях? – с иронией спросил Уилдинг.
– Нельзя отрицать такой возможности.
– И это говорите вы, человек, посвятивший жизнь религии?
Луэллин улыбнулся:
– Христос сказал Петру, что прежде, чем пропоет петух, тот трижды Его предаст. Он знал слабость характера Петра лучше его самого, но любил его от этого не меньше.
