Луэллин видел только его спину, мощные плечи под тонкой желтой рубашкой и старую широкополую фетровую шляпу, сдвинутую на затылок.
Луэллин пошел по тропинке. Поравнявшись с художником, замедлил шаг и с интересом посмотрел на мольберт. Если художник расположился рядом с людной тропой, значит, он не возражал, чтобы смотрели на его работу.
Это была картина, написанная в энергичном стиле, широкими красочными мазками, рассчитанная на общий эффект, а не на рассматривание деталей. Довольно привлекательный образчик живописи, не отличавшийся, однако, глубиной содержания.
Художник повернул голову и улыбнулся.
– Это не основное мое занятие, просто увлечение, – весело сказал он.
На вид ему было между сорока и пятьюдесятью. Темные волосы лишь слегка тронула седина. Он был красив, но внимание Луэллина привлекла не столько его импозантная внешность, сколько обаяние и магнетизм личности. От него веяло теплом и доброй жизнерадостностью. В общем, это был человек, которого, раз увидев, забыть невозможно.
– Удивительно, – сказал художник, – какое удовольствие доставляет выдавливать на палитру сочные яркие краски и размалевывать ими холст. Иногда знаешь, что хочешь изобразить, иногда нет, но удовольствие получаешь в любом случае. – Он бросил быстрый взгляд на Луэллина. – Вы не художник, случайно?
– Нет, я приехал пожить здесь немного.
– Понятно. – Он неожиданно мазнул по голубому морю розовым. – Интересно. Оказывается, неплохо. Я так и предполагал. Непостижимо.
Художник бросил кисть на палитру, вздохнул, еще сильнее сдвинул назад потрепанную шляпу и повернулся слегка боком, чтобы получше разглядеть собеседника. И вдруг прищурил глаза, в которых мелькнул живой интерес.
– Простите, – сказал он, – вы не доктор Луэллин Нокс?
Внутри у Луэллина что-то оборвалось, хотя внешне это никак не выразилось.
– Да, это я, – упавшим тоном сказал он. И в тот же миг понял, что художник почувствовал его реакцию.
– Я, кажется, совершил бестактность. У вас были проблемы со здоровьем, да? Можете не беспокоиться, американцы здесь появляются нечасто, местных жителей никто не интересует, кроме их родственников, родственников их родственников и их рождений, смертей и браков. А я не в счет. Я тут живу. – Он бросил быстрый взгляд на Луэллина. – Вас это удивляет?
– Да.
– Почему?
– Мне кажется, жить здесь для вас мало.
– Вы правы. Я и не собирался здесь жить. Но потом получил в наследство от двоюродного деда большое поместье. Оно было в очень запущенном состоянии, но постепенно, как ни странно, дела стали налаживаться. – Он вдруг спохватился: – Меня зовут Ричард Уилдинг.
Луэллину это имя было знакомо – путешественник, писатель, человек разносторонних интересов и обширных знаний во многих областях науки – археологии, антропологии, энтомологии. Он слышал, что нет предмета, в котором сэр Ричард Уилдинг не был бы сведущ, хотя не считал себя профессионалом. Ко всем своим талантам, он обладал еще и даром скромности.
– Я, конечно, о вас слышал, – сказал Луэллин, – и с удовольствием читал ваши книги.
– А я, доктор Нокс, бывал на ваших проповедях. Вернее, на одной из них, в «Олимпии», полтора года назад.
Луэллин взглянул на него с искренним изумлением.
– Вас это, кажется, удивляет, – заметил Уилдинг, насмешливо улыбнувшись.
– Признаться, да. Что вас, интересно, туда привело?
– Откровенно говоря, я пошел, чтобы потом раскритиковать вас.
– Это меня не удивляет.
– И, кажется, не раздражает.
– С какой стати?
– Ну вам же не чужды человеческие эмоции, и вы, как я полагаю, верите в свое предназначение. Или это только мои предположения?
Луэллин слабо улыбнулся:
– Нет, вы правильно предполагаете.
Уилдинг немного помолчал, а потом с обескураживающей пылкостью произнес:
– Вы знаете, мне очень интересно встретиться с вами вот так. После той проповеди ужасно захотелось с вами познакомиться.
– Это было нетрудно осуществить.
– В известном смысле – да. Но для вас это была бы обязывающая встреча. А мне хотелось поговорить с вами в такой обстановке, где вы могли бы, если бы захотели, послать меня к черту.
– Ну что ж, сейчас как раз подходящий для этого случай. У меня больше нет никаких обязательств.
– Вы говорите о здоровье или о взглядах? – внимательно взглянув на него, спросил Уилдинг.
– Я бы сказал, что это вопрос функциональный.
– Гм. Не очень понятно.
Луэллин ничего не ответил.
Уилдинг стал складывать свои вещи.
– Мне хотелось бы объяснить, как получилось, что я попал в «Олимпию» на вашу проповедь. Буду откровенен, потому что, полагаю, вас не может оскорбить правда, в которой нет злого умысла. Мне очень не понравилось и до сих пор не нравится все, что символизировала собой та проповедь. Не могу выразить, какой протест вызывают у меня массовые религиозные мероприятия, да еще транслируемые по громкоговорителю. Они оскорбляют во мне все чувства.
Уилдинг заметил, что по лицу Луэллина скользнуло едва заметное насмешливое выражение.
– Вам мои рассуждения кажутся глупыми, слишком английскими?
– О нет, я воспринимаю их как некую точку зрения.
