– Нет, – задумчиво сказала она. – Я любила мужа, но часто была несчастна. Вот поэтому я и спросила вас, имеет ли счастье важное значение. – Женщина немного помолчала, а затем продолжила рассказ: – Это очень трудно объяснить. Я была не очень счастлива, но, как ни странно, считала, что у меня все нормально, ведь я сама выбрала эту жизнь. Нельзя сказать, что я вступала в нее с закрытыми глазами. Я, конечно, идеализировала мужа. Но мне запомнилось одно утро – я проснулась очень рано, часов в пять, перед рассветом. В такое время мыслишь как-то особенно трезво и правдиво, вам не кажется? И я отчетливо представила свое будущее. Поняла, что не буду по-настоящему счастлива, что мой муж при всем своем обаянии и веселости нрава – человек эгоистичный и жестокий. Но в то время я любила его именно за обаяние и веселый беззаботный характер. И знала, что ни на кого его не променяю, предпочту скорее несчастную жизнь с ним, чем счастливую и благополучную без него. Мне казалось, что если повезет и я не буду совершать глупостей, то сумею наладить нашу жизнь. Я смирилась с тем, что люблю его больше, чем когда-либо будет любить меня он. И что никогда не должна ждать от него большего, чем он способен мне дать. – Она на мгновение задумалась. – Конечно, тогда я не могла все это так четко сформулировать. Это сейчас я описываю свои тогдашние ощущения. Но они были реальными. Потом я по-прежнему восхищалась им, приписывала ему всяческие благородные черты, которые были чистейшим вымыслом. Но момент истины мне все-таки открылся, когда ясно стало, что ждет впереди, и можно либо идти вперед, либо повернуть вспять. В те утренние минуты, когда я поняла, какая тяжелая и страшная участь меня ждет, я была готова повернуть вспять. И все же выбрала путь вперед.
– И вы сожалеете об этом? – мягко спросил Луэллин.
– Нет, нет! – пылко воскликнула она. – Никогда не сожалела. Ни о единой прожитой минуте! Об одном только можно сожалеть – о том, что он умер.
В глазах ее уже не было апатии. Против Луэллина сидела уже не та женщина, которая уносилась из реальности в сказку. Теперь она была полна жизни.
– Он умер слишком рано, – вздохнула она. – Как там сказал об этом Макбет? «Она могла бы умереть и позже». Вот и я чувствую то же самое и говорю: «Он мог бы умереть и позже».
Луэллин покачал головой:
– Мы все это чувствуем, когда кто-то умирает.
– Все? Не знаю. Я понимала, что он болен и останется калекой до конца дней. Он тяжело переносил свое положение, ненавидел жизнь, на всех вымещал свою злость, в основном на мне. Но умирать не хотел, несмотря ни на что. Вот почему я не могу примириться с его смертью. Он обладал колоссальным жизнелюбием. Радовался бы даже половине, даже четверти оставшейся в нем жизни. О! – Она в отчаянии воздела вверх руки. – Я ненавижу Бога за то, что он отнял у него жизнь! – Она нерешительно взглянула на Луэллина. – Нельзя было этого говорить… что я ненавижу Бога.
– Лучше ненавидеть Бога, чем своих собратьев, – спокойно сказал он. – Бога вы этим не накажете.
– Но он может наказать нас.
– О нет, моя дорогая. Это мы наказываем друг друга и самих себя.
– И сваливаем вину на Бога?
– Он всегда расплачивался за нас. Он несет бремя наших протестов, нашей ненависти и нашей любви.
У Луэллина сложилась привычка подолгу гулять днем. Он поднимался от нижней части города по зигзагообразной дороге, пока город и залив не оказывались под ним. В эти послеполуденные часы они казались нереальными. Это были часы сиесты, и ни на дорогах, ни на набережной или улицах не видно было движущихся разноцветных точек. Здесь на холмах единственными человеческими существами были пастухи коз, мальчишки, которые бродили по солнцу, что-то тихонько напевая, или играли камушками. Они почтительно здоровались с Луэллином, не проявляя любопытства. Они привыкли к виду иностранцев, которые ходили энергичным шагом, обливаясь потом и расстегнув у шеи рубашку. Поскольку у Луэллина не было ни мольберта, ни кистей, ни даже альбома для эскизов, его принимали за писателя и вежливо с ним здоровались.
Луэллин отвечал на приветствия и шел дальше.
Он бродил без определенной цели. Любовался пейзажем, но особенного значения ему не придавал. Все самое значительное происходило у него в душе. То, что там вырисовывалось, было еще не очень определенное, но все же обретало очертания и форму.
Тропинка завела его в банановую рощу. Он сразу затерялся в этом море зелени, не представляя, далеко ли простирается эта роща, когда и где из нее выйдешь. Тропинка могла оказаться короткой или растянуться на километры. Оставалось только идти и идти. В конце концов придешь туда, куда приведет тропа. Это место где-то существовало, но знать о нем он не мог. Мог только определить свой дальнейший путь, усилием воли направляя шаги. Он мог повернуть назад или идти вперед. В этом у него была свобода выбора. Идти с надеждой…
Однако очень скоро с обескураживающей неожиданностью Луэллин вышел из банановой чащи на открытый склон холма. Чуть ниже, в стороне от тропинки, зигзагом уходящей вниз, сидел за мольбертом мужчина.
