— Перемены… это всегда интересно. Я в деле.
Один за другим, подчиняясь инстинкту самосохранения и авторитету Верейского, поднимались остальные. Сидорович кряхтел, но тоже поднял руку. Шаховской мрачно кивнул. Даже Уваров, скрепя сердце, пробормотал:
— Ладно… Но за землю мы еще подеремся!
Остались сидеть только трое: пожилой генерал в отставке с орденами на груди, суровый маг-элементалист из провинции и молодой граф, известный своей непоколебимой верностью престолу. Они смотрели на Верейского и остальных с открытым презрением.
— Мы не предадим Присягу и Государя, — твердо сказал генерал. — Ни за какие посулы. Убирайтесь, мятежники.
Луначарский тяжело вздохнул. В его вздохе звучала не злоба, а искреннее разочарование.
— Жаль. Очень жаль, господа. — Он шагнул к ним. В его руке трость дернулась. Серебряный набалдашник «R» вспыхнул алым светом.
Генерал даже не успел вскрикнуть. Алый луч пронзил его грудь, оставив аккуратное, дымящееся отверстие. Он рухнул на стол, опрокидывая свечи.
Маг-элементалист вскочил, пытаясь соткать щит из воздуха. Но Арсений был быстрее. Он щелкнул пальцами левой руки. Воздух вокруг мага сгустился в ледяную ловушку, сковав его движения на долю секунды. Этого хватило. Трость Луначарского описала короткую дугу, и невидимый клинок из сгущенной тени отсек магу голову. Тело рухнуло, голова покатилась по ковру.
Молодой граф, побледнев как смерть, выхватил из-под сюртука изящный дуэльный пистолет. Его рука дрожала. Но он выстрелил. Пуля, предназначенная Луначарскому, зависла в воздухе в сантиметре от его виска, словно уперлась в невидимую стену, а затем бессильно упала на пол. Луначарский посмотрел на юношу с каким-то почти отеческим сожалением.
— Глупо, юноша. Очень глупо.
Он махнул рукой. Графа отбросило к стене с такой силой, что все услышали треск ломающихся костей. Юноша осел на пол, бездыханный. Его шея вывернулась под неестественным углом.
В кабинете воцарилась мертвая тишина, нарушаемая только потрескиванием свечей да тяжелым дыханием ошеломленных заговорщиков. Три трупа на полу были жутким свидетельством цены отказа. Арсений вытер пенсне белоснежным платком, его лицо снова стало невозмутимым.
— Простите за беспорядок, — сказал он мягко. — Теперь, когда сомневающиеся устранены… давайте обсудим детали завтрашних событий в Царском Лесу. Охота, как говорится, будет интересной.
Раннее утро стелилось по земле мягким светом и переливалось горящими алмазами в маленьких каплях росы. Она еще не сошла с изумрудного газона дворцового парка.
В белоснежной ажурной беседке, увитой плетистыми розами, сидели две женщины. Огненно-рыжие волосы Анны Александровны были уложены в сложную прическу и, казалось, ловили первые лучи солнца, а синие глаза девушки смотрели куда-то вдаль, поверх чайной чашки.
Напротив нее, прямая и незыблемая, как скала, сидела ее мать, Ольга Павловна, Регентша Империи. Ее темные волосы с благородной проседью были собраны в строгий пучок, синие глаза, такие же, как у дочери, но холодные и всевидящие, внимательно изучали Анну.
Запах свежезаваренного чая и роз смешивался с утренней прохладой. Ольга Павловна положила свою руку поверх руки дочери. Этот жест с ее стороны был неожиданно нежным.
— Анечка… — начала Регентша, ее голос, обычно стального происхождения, вдруг смягчился. — Ты знаешь, как я тебя люблю? Как беспокоюсь о твоем будущем? О нашем будущем?
Анна молча кивнула, не встречая взгляда матери. Она чувствовала, к чему идет разговор.
— Недавний вечер… в опере… — Ольга Павловна вздохнула. — Это был позор. Для тебя. Для нашего дома. Вылить вино на Императора, пусть он и дурак, на глазах у всего света! — Ее пальцы слегка сжали руку Анны. — Он все-таки мужчина, дочь моя. И даже дураки обладают гордостью. Особенно те, кто носит корону. Наша задача — не отталкивать его грубостью, а усмирять, направлять, подчинять мягкостью и хитростью. Гордость дурака — опасная штука. Ее можно использовать, но нельзя топтать ногами.
— Я не хочу этого, мама! — вырвалось у Анны. Девушка наконец встретилась глазами с Ольгой. В них плескалось отчаяние и усталость. — И никогда не хотела! Ни этого брака, ни этой роли! Я ведь не кукла, мама!
Ольга Павловна отдернула руку, как от огня. Ее лицо снова стало непроницаемым.
— Не хочешь? — холодно повторила она. — Будущий брак с Императором — это не прихоть, Анна. Это вопрос выживания. Нашего рода. Нашей Империи. Это бремя, которое несут все знатные женщины с тех пор, как мир стал миром. Как говаривал старик Макиавелли: «Государь, желающий удержать власть, должен научиться быть и львом, и лисой». Мы, женщины, чаще всего бываем лисами. И я думала, воспитала тебя достаточно хорошо для этой роли.
— Ты вышла замуж по любви! За отца! — парировала Анна, ее голос дрогнул. По щеке скатилась одинокая слеза, блестящая, как и роса в траве парка. — Почему ты лишаешь меня этого права? Почему⁈
