— Задание простое, — продолжил Песец, выдвигая ящик стола. Звонко грохнула связка монет, потом ещё одна. — Идёте по всем кабакам, штофным, портовым тавернам — от «Весёлого Рыбака» до «Гнилого Якоря». Берёте столик. Заказываете выпивку. Много выпивки. И начинаете вещать. Громко. О том, какой у нас царь молодец! Как он дворянскую сволочь на место поставил! Как войну с бунтовщиками-подлецами ведёт! Как порядок наводит! — Он стукнул кулаком по столу, заставив монеты подпрыгнуть. — Слово «император» будете произносить через каждые три фразы, как молитву! Понимаете задачу?
— А как же, босс! — заулыбались братки, карманы их брюк уже оттопыривались от монет. — Вещать-то мы умеем!
— Ещё как умеем! — подхватил Борщ, потирая руки. — Словно канарейки запоём!
— А ежели кто, — голос Песца стал тише, но в нём зазвенела старая, знакомая сталь, — вдруг язык распустит и начнет возражать? Про то, что царь, мол, не царь, а демон? Или что ЛИР — это свет в окошке? Или ещё какую несусветицу сморозит?
Он сделал паузу, втягивая дым из трубки. Глаза братков загорелись хищным, предвкушающим блеском.
— Тогда, — Песец выпустил густое облако дыма, — вы его… патриотично предупреждаете. Тихонечко. На улице. В подворотне. Чтобы другим неповадно было супротив государя-императора языком молоть. Понятно?
— Понятно, босс! — хором ответили мужики, уже мысленно прикидывая маршрут и выбирая первые жертвы. — Чисто сработаем!
— Тогда валите! — махнул рукой Песец. — И чтоб к утру весь Питер знал — Николай Третий наш батюшка, и мы за него горой!
Громко споря о том, с чего начать, братки вышли из кабинета. Песец усмехнулся. Старые добрые методы. Просто теперь они служили не криминалу, а… Императору. Жизнь — это чертов каламбур!
Он допил коньяк, потянулся к массивному стационарному телефону на столе. Набрал длинный, знакомый номер. Послышались гудки. Потом заскрипел хриплый, старческий голос.
— Я вас слушаю.
— Дед Максим? Это Степан. Как там у вас, в белокаменной? Не разбомбили ещё Кремль ваши республиканцы?
— Песец? — голос в трубке фыркнул. — Живём, не тужим. Порядок наводят. Народ вздохнул свободно. А ты, слышь, не на того ставишь, дружок. Твой чудо-царь в Зимнем отсиживается, а сюда скоро настоящая власть придёт. ЛИР, браток, ЛИР — это сила! Твой Николка — пустое место. Обыкновенная пешка. Сдохнет как щенок под забором. Тебе бы сообразить, пока не поздно, к сильным примкнуть…
Песец слушал, его единственный карий глаз сузился до щелочки. На губе заплясала та самая ухмылка, от которой по спине пробегал холодок даже у видавших виды братков.
— К сильным, говоришь? — перебил он мягко, почти ласково. — Ну-ну, Максимыч, старый ворюга… Ты ж меня знаешь. Я ставку делаю всегда один раз. Заднюю не включаю. И ставлю я сейчас на того, кто демонов ест на завтрак. А твои «сильные»… — он сделал паузу для драматизма, — они от одного вида крови в обморок падают. Посмотрим, дед. Посмотрим, кто кого под забором найдет. Держи ухо востро.
Он бросил трубку, не дожидаясь ответа. Ухмылка не сходила с его лица.
В этот момент дверь кабинета снова распахнулась, впустив в помещение аромат женских духов и заразительный смех. Ворвались две юные ракетки — Настюша и Катенька, его дочери-погодки.
Настюша была очень похожа на мать: яркая стройная блондинка, с дерзкими зелеными глазами.
Катенька же относилась к разряду жгучих брюнеток. Ее лукавые карие глазки с любовью глядели на отца. Она была миниатюрной копией самого Степана в юности.
А следом, с достоинством королевы, вошла Маруся. Высокая, статная, роскошная женщина со светлыми волосами. У нее было красивое лицо, которое не портили ни годы, ни знание жизни. Его муза. Вор в законе не мог иметь официальной жены, но Маруся была больше, чем жена. Она была его скалой, его совестью и его вечной страстью.
— Папка! — повисли на нем дочери. — Сидишь тут, как сова! Скучно!
— Степа, солнышко, — Маруся подошла, обняла сзади, поцеловала в макушку. От неё исходило то самое тепло родного человечка. — Вылезай из своей берлоги. Девчонки с утра ноют — по магазинам хотят. А мне новую шубку к зиме присмотреть надо. Порадуй семью.
Песец засмеялся, обнимая дочерей и глядя в глаза Марусе. Весь его хитрый, жестокий, расчетливый мир криминала и новой «имперской службы» на мгновение отступил. Осталось только это — смех дочерей, тепло любимой женщины, простая радость жизни. Он поднялся, отряхнулся.
— Ладно, ладно, бандитки мои! — рявкнул он добродушно. — Уломали! Пойдемте, разорим купцов! Только смотрите, Марусь, не напокупай всякой мишуры! А ты, Катенька, отстань от ножей — тебе ещё рано! Я… я понесу кошель. Главное занятие мужика в магазине!
Они вышли из «Берлоги» — бывший криминальный авторитет, его красавица-жена и две дочери-разбойницы — в предвкушении мирного, почти обывательского воскресного дня. Питерское солнце пробивалось сквозь тучи и золотило мостовую. Песец шел, держа дочерей за руки, и думал, что жизнь, черт побери, иногда преподносит очень странные, но приятные сюрпризы. Особенно если всегда ставить на правильную лошадку.
