Она чувствовала, как ее собственный Источник, могучий резервуар мага льда, выворачивается наизнанку. Ритуал «Призыва Феникса» требовал чудовищного вливания чистой энергии огня. А она… она была льдом — скрепляющим каркасом. Противоречие било по нервам, как молотом. Но ярость была сильнее. Ярость за давний позор на дуэли с Соломоном. Ярость за погибших охотников в прошлом. Ярость за этот проклятый болотный ад, через который он их провел. Ярость за его приказ, за его холодную уверенность, что она сможет. И ярость… за тепло его пальцев на ее запястье в подсобке, за его слова: «Тоже хотел кое-что проверить».
«Нет! — пронеслось в ее сознании. — Чувства — слабость! Долг! Империя! Превыше всего!»
Она вцепилась в эту мысль, как в якорь. Впилась взглядом в центр пентакля, где воздух уже не просто дрожал, а рвался, образуя черную, мерцающую точку небытия.
— ВСЕМ! — завопила она, вкладывая в крик всю свою волю, всю свою боль, всю ненависть к хаосу и демонам, к человеческой глупости и жестокости, всю… странную преданность этому загадочному Императору. — ДАВИТЕ!!!
Маги огня рядом с ней взревели от боли и усилия. Из их рук, из их ртов, из самих их тел вырвались снопы багрового пламени, ударив в черную точку. Валерия не кричала. Она выла. Не огнем, а ледяным гневом, преобразованным через адский ритуал в чистую силу разрушения. Ее холод, ее суть, сгорала в этом плавильном котле, питая чудовищный синтез.
Черная точка взорвалась ярким светом. Ослепительным, всепоглощающим, багрово-золотым сиянием, что выжег сетчатку, отбросил магов огня в сторону, как тряпичных кукол, и сбил с ног саму Валерию. Она упала на колени в липкую грязь, заслоняясь рукой, но свет прожигал веки.
И тогда раздался Рев.
Это был звук рождающейся звезды, лопнувшей планеты, вопль самого мироздания. Из эпицентра света, из разрыва реальности, вырвался Он.
Феникс.
Но не мифическая птица возрождения. А Феникс Разрушения. Существо из чистого, неистового плазменного огня. Его крылья, раскинувшиеся на сотни метров, были сплетены из солнечных протуберанцев и молний. Его тело казалось гигантским сгустком белого каления. Глаза стихии горели двумя черными дырами, втягивающими весь утренний свет. Его появление испарило болотную жижу вокруг на километр, обнажив трескающуюся от жара землю. Воздух загорелся. Некоторые деревья тоже запылали.
Феникс взмыл в предрассветное небо с ревом, от которого содрогнулась земля под Москвой. Он оставлял за собой не шлейф, а волну раскаленного воздуха, испаряющего все на своем пути. Его курс был неумолим — багровое сердце мятежной столицы, Кремль и штаб ЛИР.
Валерия Орловская, обессиленная, с дымящимися прядями волос, глядела вслед адскому созданию. Физическая боль от истощения Источника была ничтожной по сравнению с экстатическим ужасом содеянного. В ее ледяных глазах, обычно таких сдержанных, горела отраженная ярость Феникса и собственная, леденящая душу решимость. Капли грязи и пота стекали по ее лицу. Она прошептала сквозь обожженные губы:
— Гори… Гори дотла… Мятежный дух…
Над Москвой взошло второе солнце. Багровое. Безумное. Несущее не жизнь, а кару.
Феникс Валерии врезался в небо над Кремлем, как божественная молния. На миг все замерло. Даже грохот боя внутри города стих, подавленный неземным ужасом. Потом… Потом начался армагеддон.
Хлынул огненный ливень. Ливень из сгустков белой плазмы, раскаленных до ядра планеты камней, жидкого огня. Он обрушился на Кремль, на район Яузских ворот, на опорные пункты обороны ЛИР. Защитные купола, мерцавшие над важнейшими зданиями — детище магов Луначарского и Верейских — вспыхнули ослепительно и… затрещали. Как тонкий лед под копытом. По их поверхности поползли черные паутины разломов. Один купол, над зданием, похожим на бывшую богадельню, где, по данным разведки, находился один из штабов, — рухнул с оглушительным грохотом, похожим на стон гиганта. Внутрь хлынул поток адского пламени. Взрывы сотрясли землю даже здесь, на холме.
Время застывшей паузы истекло. Войско у моих ног — артиллеристы у орудий, кавалерия в седлах, пехотинцы с примкнутыми штыками — взорвалось единым, животным ревом:
— УРААААААААААА!!!
Это был не просто боевой клич. Это был вопль мести, ярости, безнадежной отваги и внезапно вспыхнувшей надежды, подожженный видом гибнущего Кремля и ревом Феникса.
Я взметнул вверх шашку Брусилова. Лезвие поймало первый луч настоящего, бледного рассвета и кровавое зарево с неба.
— ВПЕРЕЕЕЕЕЕЕД! — заорал я, вкладывая в крик всю мощь Источника, всю силу воли Царя Соломона, всю ярость за горящий Петербург. Голос, усиленный магией, прокатился над полями, заглушая грохот: — ЗА ИМПЕРИЮ! ЗА СПАСЕНИЕ СТОЛИЦ! НА ШТУРМ! СМЕРТЬ ИЗМЕННИКАМ!
Тяжелая шеренга армии рванула с места, как один организм. Волна стали, порохового дыма и ярости покатилась с холма навстречу чистилищу. Земля задрожала под копытами конницы, лязгом гусениц первых диковинных паровых танков, многотысячным топотом солдатских сапог. Артиллерия била с ходу, посылая ядра и шрапнель туда, где еще держались очаги сопротивления на стенах.
