Я был в самой гуще. Моя маска треснула и сползла под натиском моей истинной ярости. Я был Соломоном. Гневом Солнца. Моя рука с Кольцом была поднята высоко вверх. С нее слетали сгустки чистой солнечной энергии — не ослепительно-золотые, использованные когда-то против Химеры, а сжатые, раскаленные добела иглы, прожигавшие каменные зубцы стен, испарявшие баррикады, выкашивающие кучки стрелков. Каждый выброс силы отдавался жгучей болью в Источнике, но я глушил ее волей. Каждый взрыв, каждый крик гибнущего солдата ЛИР был шагом к завершению гражданской войны. И шагом к спасению Петербурга.
Мы врезались в первые баррикады у восточных предместий. Моя магия снесла ворота вместе с куском стены, обрушив каменные глыбы на засевших за ними ополченцев ЛИР. Пехота с ревом ворвалась в пролом. Штыки, приклады, крики, хрипы. Ад кромешный.
Вдруг, сквозь грохот боя, сквозь ярость, я ощутил ее. Валерию. Ее Источник был как угасающая свеча на ветру, холодная искра в море огня. Боль. Пустота. Беззащитность там, с противоположной стороны города. Она блестяще выполнила приказ, несмотря на весь его ужас…
Мысль рванулась к ней, короткая, резкая, как удар кинжала, вложив в импульс через Кольцо единственный приказ… приказ — выжить:
— Держись, Валькирия. ЖИВИ. Я скоро буду. Держись.
Я не знал, услышит ли она меня в этой гуще сражения. Но я должен был послать ей весточку. Должен был.
Потом я обернулся, чтобы увидеть, как к пролому в стене, пробитому моими солдатами, подходят те самые мятежные княжеские гвардии. Их предводитель, седой боярин в изодранном кафтане, высоко поднял стяг с нарисованным, вздыбившимся конем. Его глаза искали меня, «Брусилова». В них стояла мольба. Надежда на пощаду. На спасение их людей.
Я кивнул ему, холодно, коротко. Жест командира, принимающего подкрепление. Не более. Судьба их родичей решится позже. Сейчас они были всего лишь пушечным мясом, бросаемым в топку моей спешки.
— Вперед! — снова заревел я, указывая шашкой вглубь пылающего, ревущего города, к багровому сердцу пылающего Кремля. — К центру! ВСЕ СИЛЫ — ТОЛЬКО ВПЕРЕД!
И я ринулся в огненный ад Москвы, ведя за собой армию, одержимую одной мыслью: закончить здесь кошмар, чтобы успеть на другой — в гибнущем Петербурге. Кольцо на моем пальце пылало ледяным предупреждением, а в ушах стоял рев Феникса и тихий, отчаянный шепот Мак: «Господин, поторопись…»
Ветер на Боровицкой башне хлестал по лицу, будто бы пощечины предателей… София Верейская вцепилась в холодный каменный парапет, ее изумрудные глаза, обычно холодные и расчетливые, теперь метались по пылающему городу внизу. Москва не «горела» в привычном понимании этого слова — она извергалась! Как вулкан! Хаос, которого София так жаждала для своих врагов, обрушился на ее собственные мечты. Ирония судьбы, не иначе…
Рядом, тяжело дыша, стоял отец, князь Олег Верейский. Его багровое лицо было землистым, руки дрожали, цепляясь за складки дорогого кафтана. С другой стороны, невозмутимый, как ледник, замер Арсений Луначарский. Его пронзительный взгляд за пенсне скользил по клубам дыма, вспышкам магии и бегущим в панике фигуркам — их фигуркам. Фигуркам их солдат, их сторонников.
— Смотрите! — прошипела София, и ее бархатный голос уродливо сорвался на визг. Она указала на восточные предместья, где к городу, словно стальная река, двигались имперские шеренги под черно-желтыми знаменами. — Родзянко! Строгановы! Оболенские! Все они! Смотрите, как они теперь несут его знамена! Как режут наших!
Отец простонал. Его коалиция князей, его надежда, его сила — рассыпалась в прах за одну ночь. Уловка этого брюзгливого старикашки Брусилова, этот чудовищный спектакль с казнью Шуйского и уничтожением его безумной дружины на глазах у всего города — все это сработало идеально.
Страх оказался сильнее денег, обещаний и ненависти к Меньшиковым. Страх перед этим генералом, чья жестокость граничила с демонической. Родственники пленных, которых тот держал как заложников, предпочли купить их жизни предательством. И теперь их дружины, вместо того чтобы ударить в спину имперцам, рубили спины республиканцам.
— Трусы! — выкрикнула София, и в ее голосе звенели слезы бессильной ярости. — Жалкие, ничтожные трусы! Как они посмели⁈
Луначарский не повернул головы. Его тонкие пальцы сжимали набалдашник трости с серебряной буквой «R».
— Сила страха, княжна, — произнес он ледяным тоном, — часто превосходит силу убеждения или жадности. Особенно когда ее демонстрируют столь… наглядно. «Брусилов» мастерски сыграл на инстинкте самосохранения стадных животных.
В этот момент по узкой лестнице башни взбежал молодой офицер, лицо его было искажено ужасом. Он едва успел отдать честь, задыхаясь:
