– Слушай, я же критик, это моя работа. Но раз ты заговорила о музах, вот что я скажу: «Белая богиня» – не научный трактат, а обыкновенный вымысел, наполовину самого Грейвса, наполовину тех психов, что сочиняли подобное до него. Как ученый он совершенно дискредитирован.
– Допустим. Но разве вымысел – это обязательно неправда?
– Ты знаком с творчеством Рэдборна Комстока?
– А то! Когда я учился в университете, у всех девушек, с которыми я спал, над кроватью висели постеры с его иллюстрациями. А, еще Максфилд Пэрриш – эти его девицы на качелях.
– Комсток тоже писал Тристана. Первые свои заказы он получил здесь, в Лондоне.
Официант унес тарелки и пустую бутылку из-под вина. Дэниел думал заказать вторую, но не успел: Ларкин подозвала другого официанта.
– Хью, – сказала она, – нальешь нам
– Конечно.
Ларкин улыбнулась Дэниелу.
– Американцы! Сама невинность. Надо же, никогда не пробовали абсента!
– Я думал, он запрещен. Или ядовит.
– У вас, американцев, за что ни хватишься – все или запрещенное, или ядовитое.
– А с чего тогда всем этим ребятам – Верлену и прочим – крыши посносило?
– Во Франции был неурожай винограда, и все, кто привык пить вино, перешли на абсент. Только алкоголя в нем вместо пятнадцати процентов все семьдесят пять, а пили его из тех же бокалов. Кстати, Дэниел, здесь вы можете попробовать коктейль, какой подавали в кафе «Дохлая крыса». «Момизетта», что в переводе означает «мамочка»: абсент и оршад со льдом.
– Оршад?
– Миндаль и флердоранж. В вашей редакции такое не пьют?
– Лучше бы пили. – Он подался к ней. – Итак: ты замужем? Или…
Ларкин опустила глаза на пустой бокал и промолчала.
– Была, – наконец ответила она. – Думаю, можно назвать это замужеством. Давняя история.
– Что случилось?
Она в замешательстве взглянула на него.
– Не помню. Я вообще мало что помню. Это важно?
Дэниел помотал головой.
– Ничуть, – тихо произнес он.
Подошел официант с подносом: два высоких бокала со льдом, серебряная сахарница, щипчики и серебряная ложка с отверстиями на дне. В последнюю очередь он выставил на стол кувшинчик с ядовито-зеленой жидкостью – казалось, это что-то радиоактивное.
–
Ларкин улыбнулась.
– Спасибо, я сама.
Один бокал она поставила перед Дэниелом, поместила на него ложку и выложила сверху пирамидку из сахарных кубиков. Дэниел завороженно наблюдал.
– Потрясающе! Может, ты и ложки гнуть умеешь?
– Теперь смотри…
Ларкин взяла кувшинчик и стала поливать сахар тонкой зеленой струйкой. Пирамида начала растворяться подобно песочному замку, размываемому волной. Абсент потек в стакан через отверстия в ложке. Когда он коснулся льда, вверх тотчас взметнулось зелено-белесое облачко пара.
– Ух! – Дэниел вытаращил глаза; Ларкин тем временем повторила манипуляции уже со своим бокалом. – Вот тебе и разница между английскими и американскими частными школами. Пока я глушил пиво, ты училась
Ларкин подняла бокал.
– За Старый Свет!
Дэниел взял свой абсент, вдохнул резкий анисовый аромат и уловил незнакомый, горький – полыни.
– За Старый Свет, – кивнул он и поднес бокал к губам. – Ну, была не была!
– Была не была! – подхватила Ларкин, и оба выпили.
Рэдборн Комсток, 1883
Однако Музы подобны тем женщинам, что тайком сбегают по ночам из дому и отдаются неизвестным матросам, а после продолжают как ни в чем ни бывало вести беседы о китайском фарфоре – фарфор, по утверждению одного японского искусствоведа, лучше всего умеют изготовлять в таких местах, где жизнь особенно тяжела, – или о Девятой симфонии – непорочность их обновляется, подобно луне, – за тем исключением, что Музы в подобных недостойных похождениях подчас создают самые крепкие союзы.
