Слово «подмастерье» покоробило Рэдборна, однако он радушно протянул художнику руку.
– Очень рад знакомству.
Кэнделл продолжал молча его разглядывать, причем смотрел он, казалось, куда-то ему за спину. Рэдборн невольно покосился через плечо и, разумеется, никого там не увидел. Слегка раздосадованный – не вздумал ли старик над ним издеваться? – Рэдборн вошел в палату, держась на расстоянии от Кэнделла, и с интересом осмотрелся.
– Вот это да, впечатляет! – восхищенно присвистнул он. – Кто покупает вам холсты и дерево?
– Как же, мистер Лермонт, – ответил Кэнделл и вновь расплылся в милейшей улыбке, а затем поднял руку, словно махал кому-то вдалеке. – А вас он разве не обеспечивает всем необходимым?
– Пока нет, – ответил доктор Лермонт.
Комната была завешана и заставлена картинами. Впрочем, здесь царил не сбивающий с толку хаос, как в кабинете Лермонта, а хорошо знакомый Рэдборну художественный беспорядок: тут и там стояли прислоненные к стенам и мольбертам полотна, столы были завалены банками с кистями, засохшими палитрами, увеличительными стеклами и обломками угольных карандашей, а в воздухе витали запахи влажного холста, скипидара и растворителя с легким подтоном тухлых яиц. На стенах висели законченные картины: рыжеволосая женщина, срывающая яблоко с собственной груди, и мужчина, потрясенно воззрившийся на свою тень, в которой угадывались очертания монстра. Еще там было несколько портретов: в одном лобастом и веселом господине Рэдборн признал Данте Габриэля Россетти, на другом был запечатлен некто Врач-Надзиратель Бродмурской лечебницы, а на третьем – Лермонт собственной персоной, сидевший на троне из прутьев, бересты и рябиновых гроздей.
Однако все лица – как на портретах, так и на фантастических картинах, – имели странное сходство: неестественно длинные и раскосые глаза, чувственный и надменно-жестокий изгиб губ. Они вызывали у Рэдборна легкое отвращение, словно он перевернул бревно и обнаружил под ним разлагающийся труп животного. Он отвел глаза, однако чувство не покинуло его, а слилось с образом незнакомки на мосту Блэкфрайарс, опалило щеки.
– Смотрите под ноги, мистер Комсток, – предостерег его Лермонт.
Рэдборн опустил глаза и тут же почувствовал, как под ногой что-то хрустнуло.
– Господи, – пробормотал он.
Весь пол был усыпан опавшими листьями березы, дуба, боярышника и утесника, тут и там виднелись хрупкие скорлупки буковых орехов и россыпи похожих на крошечные черепа желудей. А еще всюду валялась яичная скорлупа. Содержимое одних яиц, судя по всему, пошло на изготовление темперы, другие были сварены вкрутую, но недоедены, и сообщали тот самый смрадный подтон стоявшему в палате запаху скипидара и лесного опада.
Рэдборн нагнулся посмотреть, что же он раздавил, и потрясенно подобрал с пола осколки стеклянного сосуда.
– Сусальное золото?!
– Вы не виноваты, – мягко заверил его Кэнделл. – Мне следовало убрать его на место.
Рэдборн бросил взгляд на Лермонта, но доктор разглядывал через лупу небольшое полотно на стене.
– Оставьте себе, если хотите, – добавил Кэнделл и похлопал Рэдборна по плечу. «Ведь это, малый, волшебное золото – увидишь! Бери его и прячь!»[44]
Рэдборн изумленно взглянул на него, затем кивнул и сунул находку в карман.
– Да, хорошо. Благодарю вас.
Он повернулся, подошел к столу под окном и в потрясении уставился на огромную коллекцию пигментов: ляпис-лазурь, изумрудная зелень, карнеол,
Кэнделл тихонько подошел к Рэдборну.
– Слышите их?
– Кого?
Рэдборн украдкой отвернулся. От Кэнделла исходил ужасный смрад: прогорклые масла, тухлые яйца и ни с чем не сравнимая вонь дохлой мыши.
– Они очень тихие. Прислушайтесь.
Кобус показал куда-то пальцем. Только сейчас Рэдборн обратил внимание, что в комнате полно насекомых – мошек (чего следовало ожидать, учитывая, сколько в палате грязи и мусора) и мириады крошечных алых бабочек размером с человеческий ноготь. Кэнделл пихнул Рэдборна в бок и показал на одну, которая билась в окно.
– Слышите ее? – повторил он вопрос.
– Что я должен слышать?
Рэдборн подумал, что Кэнделл шутит, но по внимательному лицу художника понял, что это не так. Склонив голову набок и прислушавшись, Рэдборн действительно услыхал… даже не звук, а смутное воспоминание о звуке, тишайший шорох, с каким тяжелые хлопья снега ложатся на стекло или падает с дерева лист.
– Совсем другое дело – когда они умирают, – прошептал Кэнделл.
Он подошел к углу окна, сложил ладони вместе, бережно взял в них бабочку и повернулся к Рэдборну.
