Бренная любовь полностью

У Рэдборна перехватило горло; он отвернулся к полкам и едва сдержал крик. Полки ломились под весом сотен стеклянных и керамических сосудов, в которых хранилось несметное количество всевозможных пигментов. Уголь, свинцовые белила и олений рог; cornu cervium – чистейший черный, получаемый из жженой слоновой кости; кельнская земля, коричневый вандик.

И caput mortuum – Рэдборн взял с полки банку и прищурился, пытаясь прочесть выцветшую надпись на ярлыке.

– Да, кстати, это настоящая caput mortuum, – заметил Кэнделл. – Теперь такую не делают – народ пошел шибко брезгливый. Я собственноручно раздобыл для нее сырье, когда посещал Долину Царей. У одного торговца древностями лежали в уголке мумии для изготовления пигмента. Он отлично подходит для изображения пыли. – Опять скрипучий смех. – Пигмент, кстати, делается не из самих останков, а из смолы, которой бальзамировали тела. Ее перемешивают с костяной мукой. Учитель вам про это не рассказывал?

– Нет. – Рэдборн вернул емкость на место и взял другую, с такой чистейшей ляпис-лазурью, что казалось, кто-то сунул в банку пригоршню неба. – Мы в основном отрабатывали технику наложения мазков. И изучали анатомию, хотя ее я уже знал, поскольку имею медицинское образование.

– О! – Кэнделл, отложив кисть, просиял. – Вот почему вы не брезгливы! Художнику полезно иметь крепкий желудок. Вы бы знали, какие среди приятелей Россетти попадаются неженки!

Рэдборн, улыбнувшись, продолжал изучать пигменты.

– Очень сложно бывает получить хороший зеленый, – сказал Кэнделл, вновь берясь за кисть (Рэдборн как раз добрался до полки с зелеными пигментами). – Увидев его воочию, понимаешь, сколь жалки наши усилия. Зеленая патина хороша, но карбонат меди ядовит. Ни в коем случае нельзя облизывать пальцы! Или кисть. Я использую Verd de Vessie, зеленый краситель из ягод крушины. Делаю его сам.

– Rhamnus catharticus, – проговорил Рэдборн. – Крушина слабительная.

Глаза Кэнделла засияли.

– Вот это познания!

– Я с детства изучаю ботанику. Можно сказать, это моя страсть.

– Неужели? Что ж, на здешних пустошах можно найти немало любопытного, если смотреть в оба.

Рэдборн продолжал ревизию. Некоторые красители имели столь туманные названия, что могли быть только данью моде, однако они стояли бок-о-бок с самыми заурядными порошками. Желтый мышьяк – сияющее золото, осветлять которое можно было только белым пигментом из оленьего рога; аурипигмент – королевский желтый – яркий и смертельно ядовитый; все земли и прозрачные лаки, какие Рэдборн в детстве ссасывал с акварельных кистей. Марс светлый, giallolino de Fiandra, свинцовый глет. Крошечная склянка с шафраном – нетронутыми рыльцами крокуса. Киноварь, руду для изготовления которой, согласно Феофрасту, выбивали стрелами из жил на отвесных склонах утесов. Вермильон, английский и более ценный китайский. Свинцовый сурик, плотный ядовитый порошок. Краплак. Английская синиль. Тирский пурпур, Murex trunculus; саксонская и харлемская синь, берлинская лазурь и ультрамарин, azzurro oltremarino – заморский синий.

– Бременская синь, милори, вердетта, моржовый бивень, черная из виноградных жмыхов, лак-лак… – читал Рэдборн вслух, как дитя, только-только научившееся читать.

Даже лавка Пьетро, где он покупал краски в Нью-Йорке, не могла похвастаться таким разнообразием пигментов!

– Богатства, несметные сокровища, – наконец вымолвил Рэдборн.

Он был пьян; хотелось облизать пальцы, пусть на них и отрава, хотелось высыпать порошки на грязный пол мастерской и выкупаться в них с головы до ног, измарать тело тысячами оттенков и затем самому впитаться в камень.

– Никогда не видел таких цветов! Никогда.

Кэнделл крутнулся на своем табурете и окинул его внимательным задумчивым взглядом. Наконец он спросил:

– Хотите посмотреть, над чем я работаю?

Рэдборн ощутил внезапный душевный подъем.

– Конечно! Почту за честь!

Он шагнул вперед, зашуршав листьями, и оказался рядом с табуретом Кэнделла. Старик откинулся назад, чтобы ему было лучше видно.

– О, – проронил Рэдборн.

Это был очередной овальный холст меньше двух футов в высоту и вдвое меньше в ширину; краски сияли, словно покрытые лаком. Рэдборну не сразу удалось понять, что перед ним. Кэнделл начал писать картину с краев и делал это особым образом, по спирали, заставляя взгляд кружить в поисках центра.

Однако центра у недописанной картины пока не было: в середине виднелись лишь едва намеченные карандашом взвихряющиеся линии и силуэты людей. Как и на картине «Пир», уже нарисованные люди были дьявольски малы и при этом совершенно разных размеров, словно художник даже не пытался соблюдать какой-либо масштаб.