Казалось, возле «Крыма» должны были наступить дни безраздельного и безмятежного британского преобладания в огромном регионе, на который фактически или хотя бы только формально распространялись прерогативы султанской власти. Ан не вышло. «Крымская система» пыталась увековечить здесь позавчерашний день, а именно — власть отсталого, смертельно больного военно-феодального общества над более развитыми социально, экономически и культурно Балканами. Знакомясь с перепиской двух видных турецких деятелей эпохи, уже знакомого нам Али с Фауд-пашой, сознаешь, что они с горечью и тоской приходили к выводу о тщетности попыток совместить европеизаторские усилия с догмами ислама, не допускавшими равноправия между последователями Магомета и «неверными». Реформаторов поддерживала горстка чиновников и интеллигентов, получивших образование за границей, некоторые офицеры. Против выступали влиятельные сановники старой закалки, улемы, все духовенство от шейх-уль-ислама до последнего деревенского муллы, весь «базар», как средоточие восточного общественного мнения, и масса мусульманского населения. Равноправие христиан и мусульман осталось на многотерпеливой бумаге. Да и можно ли было употреблять это слово без кавычек, когда самые радикальные из преобразователей полагали, что руководящая роль в государстве и впредь будет безраздельно принадлежать туркам? Сама мысль о свободном доступе христиан на вершину власти приводила Али-пашу в ужас: «Они вскоре завладеют всеми делами, так как обладают необходимыми для этого знаниями и способностями в большей степени, чем мусульмане. Они оставят позади себя мусульманских чиновников, а ислам не одобрит наших уступок немусульманам».
Не приходится удивляться, что усилия турецких «западников» напоминали по результатам Сизифов труд по вкатыванию камня на гору, в чем убеждались их европейские покровители. В 1859 г. французский посол в Стамбуле Э. Тувенель давал убийственную оценку статус-кво, в рядах защитников которого он сам подвизался: «Я убежден, что до тех пор, пока не разразится буря, для дипломата нет другой роли, как только штопанье старья. Итак, я делаю все возможное, чтобы помешать Высокой Порте испустить последний вздох на моих руках, ибо, если живой не хорош, покойный будет еще безобразней…»
Участвовать в штопанье прогнившей османской государственной ветоши, да притом на вторых ролях, угнетенные народы не желали. Обновления они искали на путях воссоздания или упрочения своей национальной государственности. Парижский мир поэтому стал точкой отсчета нового подъема освободительного движения. А это побуждало искать поддержки России, глубоко уязвленной в национальном самолюбии, тяжело переживавшей ущемление своих государственных интересов. Надежда Пальмерстона на устранение России с Балкан развеялась как дым. Придя в себя после потрясений войны, дипломатия последней обнаружила, что не все рычаги влияния утрачены. В осуществимость планов реформ в Османской империи она не верила, в искренность содействия этому процессу со стороны западных партнеров — еще менее. У руководства иностранными делами встал князь А. М. Горчаков, лицейский товарищ Пушкина, тот самый, которому поэт предрекал:
Тебе рукой Фортуны своенравной
Указан путь и счастливый и славный.
Фортуна многие десятилетия водила Горчакова по столицам — он побывал и в Лондоне и в германских княжествах, и в Италии, и в Вене, пока в трудных условиях поражения не был призван на высший в российской дипломатии пост. В первых же своих циркулярах новый министр высказал мнение, что в политике держав, записавшихся в покровители «турецких христиан» возобладают старые черты, а именно — «сопротивление развитию христианских народностей с тем, чтобы, провозглашая терпимость, сделать иллюзорным равенство политических и гражданских прав и культивировать разногласия между различными христианскими исповеданиями».
