Дипломатический мир ожидал, что в Стамбуле произойдет что-то вроде полемической дуэли Солсбери с Николаем Павловичем Игнатьевым, послом России, человеком энергичным, честолюбивым, искренним сторонником дела южных славян. Ожидаемого столкновения не произошло. Игнатьев имел в своем портфеле два проекта реформ: максимум — предусматривал образование единого Болгарского государства на базе широкой его автономии; минимум допускал дробление Болгарии на две части — Восточную со столицей в Тырнове, и Западную, с центром в Софии с предоставлением им местной автономии, как и Боснии и Герцеговине. На этой последней основе и удалось договориться. Несмотря на всю скромность проекта, он означал реальный сдвиг в положении славян: возрождалась их государственность; они отделялись от обшей массы подвластного Порте населения; открывался путь самостоятельного существования с перспективой его дальнейшего развития к полной автономии и независимости.
Согласие было достигнуто в ходе предварительных встреч послов России, Франции, Пруссии, Италии, Австро-Венгрии и Великобритании и без участия турок. С их стороны следовало ожидать сопротивления. Но и в этом последнем случае договоренность, хотя и предварительная, давала России многое в случае поворота событий на войну: державы лишались основания для вмешательства в конфликт на турецкой стороне, ибо Россия сражалась за общеевропейское дело; исключалось повторение «крымского варианта», который кошмаром стоял перед взором царских сановников. С другой стороны, прав был Солсбери, полагавший, что был достигнут предел уступок со стороны Петербурга.
Теперь требовалось добиться согласия Порты на урегулирование; и тут первый уполномоченный Англии натолкнулся на стену отказа, причем, как он подозревал, за стеной находился второй уполномоченный его страны, сэр Генри Эллиот. Скандальная хроника турецкой столицы пополнилась по ходу совещания красочными страницами, запечатлевшими ссоры и столкновения двух высокопоставленных британцев. Солсбери жаловался в письмах в Лондон: «Английские фанатики здесь работают вовсю…» «Подлые левантинцы, подстрекающие Порту держаться, роятся вокруг посольства». Кончил Солсбери тем, что попросил под каким-либо благовидным предлогом убрать Эллиота из Константинополя, чтобы тот не мешал ему в осуществлении его трудной миссии. Он получил отказ, причем под предлогом, который иначе как подозрительным не назовешь: Дизраэли сообщил ему, что на желательность отзыва Эллиота намекали Шувалов и Игнатьев и что недостойно-де британского правительства действовать по подсказке иноземцев; последуй оно совету — «наши собственные сторонники вышвырнут нас вон в первый же день сессии» парламента. Нечего и говорить, что «демарша Игнатьев-Шувалов» не существовало. Истина же заключалась в том, что Солсбери, по мнению твердолобых тори, далеко зашел за грань допустимых уступок. Дизраэли был вне себя: «Солсбери во власти предрассудков и не понимает, что его послали в Константинополь для того, чтобы не допускать русских в Турцию, а вовсе не для того, чтобы создавать идеальные условия для турецких христиан». В доверительном письме он отводил душу, выражая пожелание, «чтобы они все, и русские, и турки оказались на дне Черного моря». Близкая к правительству печать начала что-то, очень напоминавшее травлю министра по делам Индии. Видный либерал В. Харкур характеризовал позицию газет так: «С тех пор, как лорд Солсбери отправился осуществлять свою серьезную и ответственную миссию, правительственная печать высмеивает его предложения, отрицает его авторитет, призывает европейские державы… выступить против него, подстрекает Порту к отказу от его советов и отклонению предложенных им условий».
Турки пришли к выводу, что Солсбери представляет собственную персону, но не кабинет, и нашли форму отказа, проявив при этом немало изобретательности и сумев приспособить важный внеполитический шаг к насущным потребностям внутреннего развития. 23 декабря 1876 г. Савфет-паша с радостным и торжественным видом известил участников конференции, что его величество султан только что облагодетельствовал верноподанных конституцией, а посему беспредметно хлопотать об особых правах для боснийцев, герцеговинцев и болгар.
Конституция, действительно, была «дарована», и в ней исправно перечислялись пункты о равноправии всех «османов», независимо от религии, о личной свободе, безопасности имущества, учреждении парламента и т. п. Но ведь до этого «даровались» и хатт-и шериф в Гюльхане 1839 г., и хатт-и хумаюн 1856 г., и другие бумаги, а гнет оставался. Христиане встретили новый акт с недоверием, считая его мертворожденным, мусульманские фанатики — враждебно, как «гяурскую затею»… А турецкая дипломатия выскользнула из силков, которые расставили ей коварные «неверные».
