Послы и посланники, убедившись, что их обвели вокруг пальца, были уязвлены в своих лучших чувствах. Солсбери добился аудиенции у султана; Абдул-Хамид заявил ему, что, как конституционный монарх, он не может действовать самоуправно и принимать предложения держав. Солсбери был взбешен. Его супруга нарушила приписываемую англичанкам сдержанность и, в присутствии влиятельных турок, выразила пожелание, чтобы небеса разверзлись и кара обрушилась на нечестивый Стамбул, как некогда она испепелила библейские Содом и Гоморру.
Семейство Солсбери погрузилось на корабль, не желая ни минуты оставаться дольше в Константинополе; но, в довершение провала миссии, неудача постигла министра и с отплытием: буря трепала его корабль по волнам; пассажиры жестоко страдали от морской болезни.
Но море успокоилось, и у маркиза появилось время и возможность для трезвого взвешивания того, что произошло. Ясно было, что он позволил чувствам возобладать над холодным рассудком, — а что может быть холоднее соображений карьеры? П. А. Шувалов как в воду глядел, призывая не обольщаться словами и поступками Солсбери в Стамбуле; в Лондоне тот встал перед выбором: либо идти на раскол в правительстве и, возможно, в партии, а вместе с этим и большинства в палате общин; либо смириться и поплыть в русле премьер-министра. Он без колебаний избрал последнее, а душу отводил в частных высказываниях, вполне безопасных и для кабинета, и для него самого: «Самая распространенная ошибка в политике — цепляние за скелет ожившего»; «у нас нет сил, даже если существует желание, возвратить восставшие провинции под дискредитировавшую себя власть Порты»; не лучше ли позаботиться об обеспечении, отхватив в свою пользу Египет или остров Крит?
Колебания и уступчивость русской стороны вызвали у влиятельных политических кругов и самого Дизраэли преувеличенное представление о ее слабости. В печати проявлялись шапкозакидательские настроения. Ноябрьская речь Александра II, уверяла близкая в правительству «Морнинг пост», — «не более чем фанфаронада»; армия России к военным действиям не готова; финансовое положение — шаткое; «союз трех императоров» — фикция, царь и его окружение только и мечтают, как бы выбраться из тупика.
На каких условиях? Королева Виктория самолично открыла сессию парламента в феврале 1877 г. и выступила с тронной речью. В ней прозвучали слова осуждения «эксцессов» в Болгарии и содержался призыв «сохранить мир в Европе и обеспечить лучшее управление находящимися в состоянии волнения провинциями без ущерба для независимости и целостности Оттоманской империи». Как осуществить эту схему, сооруженную по пословице «и волки сыты, и овцы целы», королева не объяснила.
Взялся за это дело Дизраэли, неожиданно для Шувалова преисполнившийся к нему крайней любезностью. В пространной беседе премьер-министр опровергал приписываемые ему «воинственные и враждебные по отношению к России чувства». «Это чистейшая клевета, распространяемая моими врагами, — соловьем разливался новоявленный граф Бисконсфилд. — Я ваш друг и хочу действовать в согласии с вами». Он признавал: дни Османской империи «сочтены, но не надо ускорять ее паления, а серьезно думать насчет последствий и готовиться к ним». Итак — ждать. Послу пришлось «разъяснять» собеседнику то, что тому, разумеется, было превосходно известно: что у России 500 тыс. солдат дополнительно к составу мирного времени под ружьем; что содержание этого полумиллиона разорительно; что ожидание может привести к удушению тех самых народов, об участи которых хлопочут державы. Дизраэли посему надлежит решить, что предпочтительнее для Великобритании: согласиться на «принудительные действия Европы» (т. е. на коллективный нажим на Порту), или считаться с неизбежностью изолированной акции России (т. е. с войной).
И все же, несмотря на иллюзорность надежд на достижение договоренности, состоялся еще один тур переговоров между державами. За исчерпание мирных средств до конца выступал канцлер А. М. Горчаков. И современники, и потомки упрекали этого государственного мужа в том, что к старости осторожность переросла у него в осторожничанье. Видимо, доля истины в подробном обвинении существует. И все же надо считаться с тем, что Петербург вступал в войну, связав себя обязательствами отнюдь не воодушевляющего характера. В январе 1877 г. была подписана архисекретная Будапештская конвенция с Австро-Венгрией; нейтралитет последней был куплен за непомерную цену — согласие на оккупацию габсбургскими войсками Боснии и Герцеговины и отказ от возможности создания большого славянского государства на юго-востоке Европы. Царское правительство сознавало, как остро и болезненно эти уступки будут восприняты русской общественностью, с каким разочарованием о них узнают на Балканах. Результаты войны заранее ограничивались до предела. Подписание конвенции поэтому не вызвало прилива энтузиазма у немногих, Знавших ее содержание. Наиболее последовательным «миролюбцем» выступал министр финансов М. X. Рейтерн, терявший покой при мысли, откуда он наберет средств на военные расходы.
