Я не понимал хорошо, в чём дело. Уже в шлюпке Матюшенко объяснил:
— Понимаешь, женщина с ребёнком... Не к чему рассказывать, что произошло с Голиковым... Надо скрыть, пусть поедет на берег к своим, там узнает, её успокоят... Ты знаешь, как с ихним братом обращаться, — ну, помоги мне в случае чего.
Моя помощь не потребовалась Матюшенко. Мне приходилось только удивляться, каким природным чувством деликатности обладал этот угрюмый, резкий в своих движениях и поступках матрос, как сумел он успокоить встревоженную вестью о восстании женщину, с какой убедительностью рассказывал он ей, что муж её в безопасности
на берегу. Он бегал, суетился, сам вынес на руках ребёнка, помог женщине спуститься в шлюпку, совал ей деньги на расходы.
Видно, вся эта «работа» нелегко далась ему. Когда шлюпка отчалила, он, усталый и взмыленный, плюхнулся на скамейку. Больше я никогда не видел его в таком состоянии. Вообще никто никогда не видел Матюшенко усталым.
Читатель помнит, с какой решительностью поддерживал Матюшенко наши предложения о бомбардировке правительственных учреждений.
А вот и другая сторона медали.
Как-то мы изобличили Алексеева в двурушническом поступке. Вместо ответа Алексеев нагло заявил:
— Что же, если я не нравлюсь вам, спишите меня на берег. Я давно прошусь.
Я ухватился за это предложение и тотчас же поставил его на обсуждение комиссии.
В первый раз я почувствовал в Матюшенко противника.
— Алексеев — наш командир, — метнулся он на меня, — избранный командой. И если «вольный» ставит вопрос о том, чтобы свезти на берег Алексеева, мы поставим вопрос о том, чтобы свезти на берег «вольных».
Дымченко, Резниченко, Кулик бросились нам на выручку. Завязался ожесточённый спор. Комиссия была на нашей стороне, но Матюшенко был слишком популярен среди команды, с ним трудно было бороться. Нам пришлось отступить.
Бунтарь, умевший увлекать людей на подвиг, Матюшенко робел перед самыми ничтожными условностями. Он жил одной жизнью с матросской массой, дышал её настроениями, но был в то же время их пленником. Он был героем, когда настроение команды поднималось, и отступал, когда её охватывало уныние.
Читатель помнит об отважной разведке Матюшенко. Он вернулся тогда с готовым планом наступления, высадки десанта и захвата города. Но в момент измены «Георгия» команду охватила паника.
— В Румынию!.. Сдаваться!.. В Румынию! — кричали кругом.
Только боевой сигнал, привычные звуки военной команды могут восстановить порядок. На Алексеева, конечно, нет надежды. Ищем Матюшенко. Он один ещё может спасти положение. Вбегаем на шканцы.
— В Румынию!.. В Румынию!.. — неистово кричит какой-то матрос.
— Матюшенко! Афанасий! Ты? Опомнись!..
Он стоит передо мной и смотрит глазами, помутневшими от гнева. Не говорит, а кричит, перекосившись от бешенства:
— А ты что, трусишь? Поговори ещё, я тебя мигом в воду спущу...
Спокойствие покидает меня.
— Сам ты трус! Это тебя надо...
Матюшенко — трус? Какая ерунда! Десятки примеров бесстрашия, полного презрения к опасности давал этот человек.
«Потёмкин» шёл в Румынию. Уже через час после того, как мы снялись с якоря, обычный ритм корабельной жизни уничтожил последние следы паники, охватившей команду после измены «Георгия».
В адмиральскую вошёл Матюшенко. Я никогда не замечал, что у Матюшенко такие добрые, лучистые глаза.
— Что пригорюнился? Брось! Всё дело поправим. В Румынии сдаваться не будем, возьмём провиант и пойдём дальше воевать.
И когда в Румынии вместо провианта и угля румынское командование прислало нам телеграмму правительства с предложением сдачи на условиях полной неприкосновенности, Матюшенко опять нашёл слова, которые дошли до самого сердца матросов и влили в них новую энергию.
22 июня на рассвете «Потёмкин» бросил якорь на рейде в Феодосии.
Феодосия была тогда небольшим городом. Здесь не было многочисленного промышленного пролетариата, как в Одессе. Но здесь был порт и портовые рабочие.
Первый же наш катер, высадивший на берег потёмкинцев, был встречен восторженной толпой. Весть о прибытии «Потёмкина» с быстротой молнии облетела город. Мы прибыли в тот самый день, когда в газетах было напечатано правительственное сообщение о восстании на «Потёмкине». Над броненосцем гордо реяло красное революционное знамя. Трудящееся население города густыми колоннами спускалось в порт.
Как и в одесском порту, начались митинги, полились свободные речи. Перед собравшимися выступили Резниченко, Кошуба, Никишкин и Кирилл. Они рассказывали народу о целях и задачах нашей борьбы. Как и в Одессе, присмиревшая полиция не решалась разгонять собравшихся. Всюду, где появлялся «Потёмкин», создавалась свободная территория. Под охраной его орудий легко и вольно дышалось людям.
Но в наши расчёты не входило взятие Феодосии. Мы не хотели, здесь долго задерживаться. Мы спешили на Кавказ.
