— Савэлий Григорьич, начнём о дэлах, — вздохнул Мамедов.
— Ну хорошо, — сдался Поляк. — Вы помните Горецкого Романа Андреича?
— Да, — кивнул Мамедов, не выдавая удивления: при чём тут Горецкий?
— Роман Андреич на днях заключил сделку с «Шеллем». Он уничтожит ваш промысел на Арлане и вывезет в Уфу оборудование Глушкова. За это он получит место в руководстве компании. У Романа Андреича свой пароход во флотилии адмирала Старка, но Старк не знает о намерениях Горецкого. При определённых усилиях, думаю, вы сможете нейтрализовать угрозу для вашего предприятия. За это предупреждение я и надеюсь выбраться отсюда живым.
Мамедов задумался. Его глубоко поразила новость о Романе Горецком, с которым Мамедов тепло расстался в Казани. Такого поворота Мамедов не мог и предвидеть. Значит, самолюбивый, но невезучий капитан задумал ввязаться в чужую игру со своими козырями? Надо отдать должное Горецкому: в противоборстве Нобелей и «Шелля» он был человеком посторонним, но всё, что узнал, он изловчился обратить к своему интересу. А узнал он многое: про Арлан, Глушкова, Губкина, Турберна, Стахеева, Голдинга… Да, Роман весьма умно вычислил точку воздействия, чтобы извлечь максимальную выгоду. Горецкий — опасный противник, и большая удача, что Поляк вывел его на свет.
— Как называэтся пароход Горэцкого? — спросил Мамедов.
— «Кологрив», — ответил Поляк. — Винтовой катер.
— А сдэлку заключили вы, Савэлий Григорьич?
— Я, — признался Поляк. — Но хочу заметить, Хамзат Хадиевич, что моя гибель в этом ужасном амбаре сделку не аннулирует. Я написал Горецкому сопроводительное письмо в совет директоров. Горецкий использует его даже в случае моей смерти. А я, оставшись в живых, могу посодействовать, чтобы совет пренебрёг Арланом. Отплачу лично вам услугой за услугу.
— Нэ отплатите, — усмехнулся Мамедов. — Я знаю, как устроэн мыр.
Савелий Григорьевич сжался от злости.
— Выходит, и вы не отплатите мне за мои сведения?
Мамедов смерил его взглядом. Конечно, Савелий Григорьевич Поляк был конкурентом, врагом. Однако он принадлежал к той силе, которая порождает жизнь, и потому — по мнению Мамедова — Поляку не следовало умирать.
— Я убывал лудэй, но я нэ звэрь, — весомо сказал Хамзат Хадиевич. — Пойдёмте на улыцу, господин Поляк. Вас Йозеф ждёт. Вы свободны.
С Поляком и его телохранителем Мамедов дошёл от затона до Базарной площади. Улицы Чистополя словно вымерли: ни загулявших приказчиков, ни ночных извозчиков, ожидающих припозднившихся господ, ни сторожей с колотушками. Опасаясь большевиков, обыватели прятались по домам, плотно занавесив окна, и только собаки лаяли за воротами.
— Прощайте, Хамзат Хадиевич, — сказал Поляк. — Благодарю за услугу.
Иосиф, а за ним и Поляк растворились в тени базарных балаганов.
Мамедов направился к торговым баням; он уже знал, что бани находились возле дома Общественного управления, а его пожарная каланча виднелась за кронами сквера на Дворянской улице. Мамедову был нужен Раскольников.
В Чистополе командование флотилии разрешило экипажам устроить помывку. Всё нужное имелось в исправности: электростанция давала свет, водопровод работал, дрова для печей были заготовлены. В бане и вокруг неё царило весёлое оживление, везде мелькали тельняшки моряков. Сам Фёдор Фёдорович с Лялей посетил развратный купеческий нумер и теперь пил чай в буфете: в кладовой торговых бань отыскались и баранки, и сахарные пряники.
Мамедов подсел рядом за стол. Ляля посмотрела на него с недоумением.
— Товарищ командыр, — негромко начал Мамедов, — мнэ нужна помощь.
— Ну, говорите, хоть не время, — с неудовольствием ответил Раскольников.
— С флотильей Старка на своём судне йидёт агэнт компаньи «Шелль». Эго задача — унычтожить промысел, который Лэв Давыдович поручил вам взять под охрану. Что можно сдэлать для прэдотвращенья дыверсьи?
Раскольников размышлял, негромко позвякивая ложечкой в стакане.
— Нам давно уже пора атаковать Старка! — дерзко заявила ему Ляля.
Мамедов одобрительно кивнул:
— С вами мощные мыноносцы.
— У меня есть обязанности и помимо сбережения нобелевского промысла, — невозмутимо сообщил Раскольников. — Моя флотилия должна очистить Каму от белых и вывезти хлеб, а не блеснуть отвагой, утопив половину судов.
Ляля зарумянилась словно от пощёчины. Сейчас Фёдор её раздражал. В нумере, где ничто не сдерживало, Фёдор остался таким же осторожным, как в каюте «Межени»: надо всё делать быстро и аккуратно, в боевом походе нет места для страсти. Ляля подумала, что у Фёдора вообще нет страсти — к ней, к войне и даже к жизни. Она, Ляля, обманулась: спокойствие Раскольникова напоминало ей надменность Гумилёва, однако природа Фёдора была другой. Все вокруг кипели идеями, бросались в классовую борьбу, преобразовывали мир — или, как Гафиз, молча упивались трагедией эпохи, а Фёдор просто делал карьеру. Ибо никто, кроме Фёдора, не догадался, что при крушении устоев тоже можно добиться весьма завидного положения.
— Я ухожу на «Межень»! — Ляля брезгливо отодвинула от себя стакан.
— Пошлю с тобой матроса, — сказал Раскольников. — Незачем рисковать.
