Стас с безучастным видом достал из кармана телефон, сфотографировал федькин улов, делая это привычными механическими движениями. Федор такими же привычными движениями взял бутылку, резко скрутил пробку, выдохнул и прямо из горлышка плесканул в себя изрядный глоток самогонки.
– Да я б тебе хоть стакан дала, – сказала бабка.– Давай, закусить чего-нибудь вынесу.
– Не надо, Васильна, не надо,– сдавленным голосом проговорил Федя, переводя дух. – Как говориться, не пьянства ради, здоровья для. Да-а…. Да-а. Вот смотри. Вот в реке, да? Щука – она охотник, считай, хозяин. А карасяры в траве, в илу прячутся. А достань их из воды, вот лежат рядом, и никакой разницы. Да-а…
– Давай пакет-то постираю,– предложила бабка.
– А! – отмахнулся Федор. – Нинка постирает. За это, Васильна, не колотись. Лучше знаешь что? Давай, Васильна, тебе калитку смажем. Шибко скребет. И надо прибить что-нибудь, войлока кусочек чтоль. Шибко громыхат, – Федя нацелился на второй глоток, но вдруг посмотрел на Стаса, и, держа в руке бутылку, движением бровей спросил, мол: «Будешь?». Стас покачал головой отказываясь, стал натягивать кроссовки.
– Ты надолго, Стасик? – спросила бабка.
– Не знаю, – буркнул в ответ и пошел не на улицу, а за дом, в сторону огорода. Через огороды ближе путь до речки и леса, тем более почему-то не хотелось скрипеть этой идиотской калиткой.
В голове крутилась какая-то мелодия грустная. Из кино, в котором Никита Михалков в шляпе поезд останавливал. Что-то там времена гражданской войны… Как же этот фильм называется? Узнать…
«А как узнать? Гугл не окей ни фига», мысленно захныкал Стас, крутя в руке телефон, который безнадежно показывал отсутствие сети. Закопать его в огороде, что ли?
Огород, огромный отрез картофельного поля, на котором как дротики в мишени торчат стройные подсолнухи. Зажелтели подсолнухи, значит скоро осень. Так говорил покойный дед Егор. Хотя какая там осень, лето только за середину перевалило.
Стас шагал по тропке между картофельными рядками и вспоминал, как в свое время каждую осень они дружной тогда еще семьей копали картошку. Дед Егор и отец Стаса лопатами выворачивали кусты, а он сам, бабка, мать, тетка, мелкий двоюродный брат выбирали из земли картофелины, в шутку соревнуясь, кто найдет самую большую. Дед с утра пораньше прятал в самом дальнем рядке бутылку водки или самогона, а потом, когда выкапывали последний куст, он с наигранным удивлением ее обнаруживал: «О! Гляди, чего нашел!». Рассыпали картошку для просушки, ходили по очереди в баню, сперва – мужики, потом застолье с гостями, разговорами, песнями. Приходили школьные друзья отца, доставали старенькую гитару и пели что-то из ВИА семидесятых и, ставшие сегодня классикой, песни из русского рока восьмидесятых. Тогда дед делал скучающее лицо, тоскливо вздыхал какое-то время, уходил из-за стола, гремел чем-то в кладовке. Погремит, пошебуршит, потом зовет бабку: «Аня! Ань! Иди сюда! Где?». Она уставшая за день – а попробуй-ка двадцать соток картошки выкопать, в доме прибрать, наготовить на такую ораву – идет на зов, слышен ее голос: «Да вот же! Старый пень!», и в комнате появляется торжествующий дед Егор с баяном. Репертуар меняется, поет дед, баба Аня подпевает. Что это были за песни? Как бы хотелось сейчас вспомнить хоть куплет, хоть пару строчек или просто мелодию!
В середине застолья предусмотрительный дед Егор вручал Стасу записку, с которой он бежал в магазин, брал в долг бутылку или две водки и прятал, например, в капустной грядке или на крыше сарая. Когда время было уже позднее, и баб Аня с матерью и теткой принимались убирать со стола, дед и отец, прихватив с собой стопку и хлеб, выходили проводить гостей, покурить. Бывало, напровожаются так, что еле на крыльцо взбирались.
Все это вспомнилось Стасу, когда он шел по обширному щедрому огороду.
А картошка-то между прочим окученная! Неужели баб Аня сама? Да нет, ну, наверное, наняла кого-нибудь. Того же Федю рыжего. Хотя, с нее станется, она могла и сама потихоньку тяпочкой поскоблить. Неугомонный человек.
Дойдя до конца огорода, Стас перелез через хлипкий забор, попал в крапиву, больно обжалился, продрался, матерясь, сквозь заросли и вышел, наконец, на ровную широкую поляну, где редкими клочками торчали дикие цветы, над которыми виражи творили стрекозы.
