Помню, приехал после восьмого класса на каникулы, ну думаю, вот мы с Витькой наиграемся, нагуляемся, чужих яблок наворуемся и объедимся. Ружье пневматическое, «воздушку» привез, думал, обзавидуется Витька, а стрелять будем по очереди. Да нет. Послушал он мои рассказы про школу, про вредную географичку, на «воздушку» глянул мельком, равнодушно, и голосом уже сломанным, грубым спрашивает: «Ты как, баб-то дерёшь?». У меня уши загорелись, му-хрю какое-то промычал. В то время все мои сексуальные отношения состояли в том, чтобы на школьной перемене в толпе на ходу провести тыльной стороной ладони по ляжке какой-нибудь старшекласснице, якобы случайно. «Ну-ну, – сказал важный Витька – ладно, я еслив чё заскочу», пожал мне руку и высокомерно удалился по своим взрослым делам. Общались потом, конечно, но уже все не то.
Сидит Витька. Отбывает наказание. Там и грабеж, и тяжкий вред здоровью. Так что, надолго.
А если бы я сидел по таким статьям? Родители, понятно, сразу бы отреклись, их социальный статус такого сына не предусматривает. Друзья? А есть они у меня? Ну да, круг общения какой-то, клубы, кабаки, то – сё.
Кому-то я нравлюсь, со мной весело, интересно. Кто-то меня уважает.
Да только меня ли?
Я легко завожу знакомства, их поддерживаю. Иногда, кстати, в корыстных целях. Я читал Карнеги, знаю, что надо улыбаться, обращаться по имени, говорить на тему, интересующую собеседника, то есть говорить о нем самом. С кем-то легко беседую о машинах, с кем-то о политике. Я запоминаю или записываю дни рождения, дни рождения жен, детей. Еще на первом курсе я нашел свой образ, что-то вроде Костика из «Покровских ворот» с примесью Остапа Бендера в исполнении Миронова. Вот уже почти десять лет на людях я такой. В образе. У этого персонажа, безусловно, есть друзья, есть влюбленные и возлюбленные. Но это только роль. Проблема в том, что я, истинный я – не такой. Настоящий я вряд ли интересен всем этим людям. Так что если бы – тьфу, тьфу, тьфу – меня посадили, или что-нибудь вытворил бы гадкое, то…
Только бабушка. Да. Только она меня любит богатым или бедным, добрым или злым. Бабушка. А я с ней как хамло наглое. Она дарит мне на Новый год дешевый лосьон после бритья, который, наверное, только в их деревенском магазине и продается. Передает с оказией в город. Открытку еще пошленькую. А еще шерстяные носки. А я помню, до сих пор самые первые носки, которые связала мне бабушка, они назывались «носки из Тузика», был у нас такой сильно лохматый песик. У нас? Ну конечно. Я же вырос у бабушки. В ее доме и ходить начал и говорить. Родители были всегда заняты карьерой, деньгами. А меня сплавляли бабушке и дед Егору. Ну и что? Ну и ничего. Нормально, грех жаловаться.
Помню, будит бабушка меня, вставай, говорит, похрапунчик ты мой, вставай. Встаешь, умываешься на кухне, а на столе стоит глубокая чашка, а в ней свежая земляника, залитая ледяным молоком. И скорее, скорее, рожу вымыл и за стол, и ложкой, ложкой с хлюпаньем и чавканьем. А бабушка любуется, и не понятно даже кто более доволен я или она. И не думается о том, что она на рассвете ходила специально в лес, чтобы набрать кружку ягоды, а ведь уже тогда бабушка была немолода, и ноги болели, и спина.
А еще никогда не забуду, как шли мы с бабушкой зимней ночью от тетки через поле по тракторным рельефным колеям, было морозно и немного страшновато, а звезды, казалось, приблизились, и полная луна такая огромная, такая яркая, что различимы ворсинки на валенках. Мы идем и в полный голос поем: «Лунная дорожка играет серебром, она бежит за мной, как след за кораблем». А слов песни мы с бабушкой не знаем, поэтому снова: «Лунная дорожка играет серебром…».
Нет, детство убыло счастливое, деды меня любили. Да и сейчас бабушка любит. И я её. Только выразить это не могу. Грублю. Просыпается какой-то бес внутри. Нет, чтобы обнять, сказать слово ласковое. Ей же не много надо. А я – злотворный хорек, больше никто. Но слишком мы разные. Вот на днях вижу: молится бабка, на колени встает, поднимется… Потом говорит, что в где-то взрыв произошел сколько-то людей погибло. Жалко людей. А я не знаю жалко или наоборот, интернета-то нет. Вон до чего дошел: сам с собой переписываюсь в вордовском файле. Кстати надо удалить, лишнего написал. Улика!
Да ну, блин! Без улик. Вернуться, вернуть. И не изменять более, а изменяться. Новая жизнь, душевная!
И по этому поводу делаем селфи в лесу.
Стас сделал с десяток снимков. Настроение заметно улучшилось.
Пальцы привычно листали меню телефона, файл «Музыка, клубняк», play.
Тыц-тыц-тыц. Бум-бум-бум-тыц. Чужеродные звуки удивили лес. Исчезла живительная тишина. Тыц-тыц. Уникальный реликтовый сосновый бор был оскорблен. Он был готов принять человека, успокоить его, дать сил, но человек передумал.
