– Вадька? Кобра? Так бы и говорили. Такой змей, ему кликуху точно выдали. Натуральная Кобра. Он один год по двести шестой отмотал, даже года не получилось, больно он в зоне начальству понравился. Вадька в армию собирался, но по здоровью закосил, остался. Грабеж у него ерундовый был, слово грозное, а так просто шапку с мужика сорвали, ну, врезали слегка. Мужичонка говенный был, тоже от заявления отказался. Вадьку Кобру я отлично помню, он еще с малолетками путался, на коридорные кражонки подбивал.
– Акима Леонтьева тоже помните? – спросил Гуров.
– Чего его помнить, когда Лёнчика только днями пришили? Отличным пацаном рос. Я его от Вадьки оберегал, Аким все одно свихнулся. Водка его доконала, – бывший участковый вздохнул. – Видно, на роду было написано.
– Так Лёнчик с Коброй дружили? – поинтересовался невзначай Гуров.
– Никак нет, товарищ полковник! Какая у них могла быть дружба? Кобра, тот мужиком, считай, был, а Акима по малолетству за ласковость Лёнчиком звали, от фамилии пошло, Леонтьев – Лёнчик. Знали друг друга, конечно. Лёнчик, как все пацаны, Кобре в рот смотрел. Но дружбы между ними быть не могло. Хотя, – Кузькин на время замолк, – может, и ближе были, я внимания не обращал. Ведь у Акима старшая сестра жила, девка пригожая. – Он показал, какая у пригожей девки была высокая грудь. – Имя запамятовал. А в те года за ней Кобра начал ухлестывать, в доме бывал, так что, может, он и с Лёнчиком ближе был.
– А в каком же году Вадим Данин в армию ушел? – спросил Гуров. – Он вроде пятьдесят пятого, комиссия забраковала.
– Да в армию Кобра от тюрьмы убег. Он в семьдесят девятом разбой учинил, потерпевший с ножевым ранением в больнице доходил, его не допрашивали. Тут война с Афганистаном случилась, Кобра в добровольцы и подался. Тогда не разбери-поймешь чего творилось. У Вадима Данина подписку о невыезде отобрали, его в армию брать не могли. Военкомату некогда было разбираться, ну и моя вина, конечно. Я обязан был проследить, к военкому пойти, но мой участок в то время квартирными кражами бомбили, я запарился, бегая.
– Случается. Но Данин-Кобра и Аким-Лёнчик могли быть знакомы ближе, чем вам казалось?
– Могли, – согласился бывший участковый. – Чего вы Кобру копаете? Его сто лет назад то ли убили, то ли он без вести пропал. Хотя я лет пять или шесть тому назад вроде видел, да обознался, сраму было. – Он рассмеялся. – Я еще работал, топаю по центральной, гляжу, из иномарки Кобра вылезает, я подошел, окликнул, мужик глянул на меня и по-иностранному чешет. А с ним дамочка была, переводчица, объяснила мне, что господин из-за бугра и по-русски не понимает. Смотрю, одет мужик не по-нашему, руки в перчатках, палка красивая, улыбается.
– А может, он и был? – спросил Крячко. – Перчатки, трость, костюм заграничный надеть каждый может.
Кузькин смутился, сказал:
– Чего уж, вы люди серьезные, расколюсь. Я в тот день слегка поддатый был, редко, но случается. Обознался я, вы начали ворошить старое, Кобру назвали, я и вспомнил.
– Оставим. – Гуров видел, что разговор старому менту неприятен, а истину установить невозможно. – Иван Митрофанович, а из старых дружков Данина сейчас в городе кто мелькает?
– Отошел я, на земле вожусь, но слышал, что много к нам деловых понаехало, старых и не осталось. А потом, Вадька был натуральный блондин, сейчас другой цвет пошел.
– В Солнцеве бандиты перевелись? – улыбнулся Крячко.
– Хватает, но только молодежь, кому сороковник, тот при коммерции.
Когда Кузькин ушел, Станислав подвел итог беседы:
– И много, и в руки взять нечего. Данин-Кобра вполне мог остаться в живых и очень нам подходит. Бандит, потом сапер-подрывник, за пятнадцать лет он в кого угодно превратиться мог. Опять же покойный Аким незнакомца при Харитонове Коброй назвал. Даже если мы его фотографию найдем, она нам ничего не даст. Столько лет прошло, фактура, цвет, все сменилось. Ему надо где-то жить. Гостиница? Даже если заставить все территориальные отделения...
– Пустое, – перебил Гуров. – Паспорт, который видела Валентина, давно уничтожен. Он может поселиться в гостинице, но мы не знаем, кого искать. Мое мнение, он в гостиницу не пойдет, выдавать себя за иностранца не станет.
– Он говорит с акцентом. Почему мы не спросили Валентину Серову? – удивился Крячко.
– Потому что я хорошо говорю по-русски, – произнес Гуров с акцентом. – Он нам кость бросил, чтобы мы ее искали. Я консультировался, у русских появляется акцент, но не за такой срок. Ты не сказал, куда упрятал женщин.
– Я не прятал, у них приятели в Петербурге, туда и укатили.
Гуров сидел задумавшись, недовольно морщился.
