— Знаешь, что было тяжело? То, что она не желала ничего делать, чтобы поправиться. Строго запретила вызывать врача. Я хотел ей помочь, но она хотела, чтобы я просто сидел рядом и смотрел, как она умирает.
Я отодвигаюсь от него со словами:
— Она ведь имела право поступить по-своему.
— Да, конечно. Но я вот о чем: почему именно я оказался тем парнем, который должен был за этим наблюдать? Вообще-то, для таких случаев существуют больницы. Ну да неважно! Я все равно это сделал. Ради нее. А потом… она умерла и завещала этот дом тебе. — Он издает короткий горький смешок.
— Не думаю, что это самое главное в ее смерти.
— Да какая разница. Все в прошлом. Я поступил так, как она хотела. Дело закрыто. Все в порядке. — Он окидывает меня взглядом, протягивает ко мне руки, улыбается. — И вообще, почему мы об этом разговариваем? Пойдем порадуем себя. И друг друга. Внизу, в спальне. — И он кивает на дверь.
Но я не могу. На самом деле, глядя на него сейчас, я не способна поверить, что когда-то позволила себе связаться с таким самовлюбленным, эгоистичным ребенком. Который во всем, что происходит вокруг, видит лишь себя одного. Честно говоря, меня даже чуть-чуть подташнивает.
— Нет, — говорю я и сглатываю, в надежде хоть немного увлажнить внезапно пересохший рот. — Я должна тебе сказать, что мне все это больше не подходит.
— Что?
— У меня такое дурацкое чувство появляется… Не должна я с тобой спать, когда собираюсь замуж за другого. От этого я себя чувствую виноватой. Ужасно так себя вести.
Он выглядит потрясенным, но через мгновение уже улыбается и включает на всю катушку свое чарующее обаяние.
— А-а, чувство вины! Разве не ужасно, когда вина мешает получать удовольствие? Смотри, что я об этом думаю. Мы не должны чувствовать себя виноватыми, потому что глобально наш с тобой секс никак не обделяет твоего жениха. Я не представляю угрозы для ваших отношений, потому что, во-первых, ты сто лет меня знаешь, а во-вторых, я наделал с тобой глупостей и не гожусь для чего-то серьезного. Так что, насколько я понимаю, ты принадлежишь ему. А у нас с тобой все просто для здоровья. Можешь считать меня мальчиком для удовольствий.
— К сожалению, я так не умею.
— Очень даже умеешь. Именно этим мы и занимались — получали удовольствие. И ничего плохого в этом нет.
— Я так больше не могу. И жалею, что начала. Так что, пожалуйста, отнесись с уважением к моему желанию.
Ноа искоса смотрит на меня. Я знаю, что мои слова звучат дико, такие они чопорные и формальные, но ничего не могу с этим поделать. Ноа идет к холодильнику, открывает его, смотрит внутрь и наконец извлекает пиво. Я знаю, что он просто тянет время, ждет, не очухаюсь ли я, не передумаю ли. Когда я больше ничего не говорю, он тяжело вздыхает, делает большой глоток пива и говорит:
— О’кей, будь по-твоему. Я отнесусь с уважением к твоему желанию: секса у нас больше не будет, но мне нужно остаться тут до конца семестра.
— Нет. Я хочу, чтобы ты съехал.
— Марни! Блин! А это еще что?
Я мотаю головой, стоя на своем. Такое чувство, что Бликс и все, кто ее любил, тоже находятся рядом со мной.
— Нет. Я не могу разрешить тебе остаться. Ты должен переехать.
Ноа пристально смотрит на меня, и в какой-то момент я думаю, что он станет спорить, или вообще откажется съезжать, или даже устроит сцену. Но он смеется, делает еще один большой глоток и качает головой, будто услышал самое безумное в своей жизни требование. Потом подхватывает свой рюкзак и спускается по лестнице. Я слышу, как льется вода в душе. Вскоре раздаются звуки выдвигаемых и задвигаемых ящиков комода, шаги по коридору, а потом хлопает входная дверь. Я смотрю в окно и вижу, как он идет по улице, разговаривая по телефону.
Вечером я забираю книгу заклинаний в свою комнату и ложусь на кровать, предвкушая встречу с дневником Бликс. Мне нравится, как она заполняла его страницы звездочками, филигранными узорами и кометами. Нравятся ее рассказы о маленьких искорках, которые она видела, когда замечала вокруг себя влюбленных. Она написала, что отправляет иногда в пространство послания и энергию, а потом наблюдает, как люди удивленно оборачиваются, когда их настигает любовь.
Я никогда не встречала таких, как она.
Потом я улыбаюсь, вспоминая прием в честь помолвки, когда мы окутали рыжеволосую женщину белым светом, и на миг у меня возникает ощущение, что Бликс здесь, у меня в комнате.
Я читаю список вещей, за которые она благодарна мирозданию: листок в форме сердца на тротуаре; голуби, которые разговаривают с ней, сидя на карнизе; стеганое индийское покрывало; скульптуры Патрика с их изяществом и мощью; то, как они с Хаунди сидели снежными вечерами у костровой чаши, свернувшись калачиком и обнявшись под байковыми одеялами; улыбка Сэмми.
Читаю, как важно добавлять к каждому заклинанию: «Ради блага всех, ради свободной воли всех».
А потом, в самом конце дневника, на самой последней его странице. Бликс написала список под заголовком «Мои проекты».
ДЖЕССИКА И ЭНДРЮ
ЛОЛА И УИЛЬЯМ
ПАТРИК И МАРНИ
ПАТРИК И МАРНИ
ПАТРИК И МАРНИ
ПАТРИК И МАРНИ
