Мы сидим на полу и копаемся в коробках, в которых, собственно, ничего особенного и нет. Книга заклинаний лежит в самом низу коробки с длинными балахонами и цветастыми восточными платьями Бликс, там еще платье, в котором она была на моей свадьбе, несколько сказочных шарфов и пальто. Я достаю книгу заклинаний, раскрываю и произношу:
— Только посмотри на всё это волшебство! Когда я его вижу, у меня такое чувство, что Бликс здесь, с нами.
Патрик неожиданно вскакивает, бросается к раковине и принимается мыть посуду.
— Что случилось? — спрашиваю я.
— Ничего.
— Это из-за вещей Бликс?
Он колеблется, кусает губы. Ставит чашку на сушилку.
— Сегодня годовщина пожара.
— О-о! Сочувствую.
— Да, я сегодня плохой компаньон. Извини. Мне лучше побыть одному.
Я подхожу к раковине, тянусь к его руке, и, к моему удивлению, он не отшатнулся. Я касаюсь его предплечья, потом кисти, там, где шрамы. Вытаскиваю его руку из мыльной воды. Медленно провожу пальцами по рубцам. Патрик позволяет мне это сделать.
— Ты же знаешь, что не виноват в этом, — говорю я. — Ты не мог ничего сделать.
Когда Патрик начинает говорить, голос у него то и дело перехватывает, и он забирает у меня руку.
— Ну да. Если бы не те десять секунд… ты понимаешь, что если бы не те десять секунд, все было бы иначе? Десять секунд, и в этом мире не осталось для меня кислорода. Это как будто синий цвет совсем пропал, или еще что-то, как будто все хорошее исчезло. Я не могу… я ничего не чувствую.
— Ох, Патрик…
— Моя жизнь… На самом деле ты меня не знаешь. Ты не понимаешь, что моя жизнь поделилась на до и после, что мне приходится жить в сумерках.
— Погоди минутку, — говорю я. — я знаю, что с тобой происходит.
— И что же? — Он закрывает глаза. — Что, магии недостаточно?
— Нет. Ты просто опять начал чувствовать. Ты видишь мост, ведущий к исцелению, но не уверен, что хочешь по нему пройти. Ты можешь опять начать страдать. Можешь сколь угодно долго оставаться на планете «Моя любимая погибла в огне», но я думаю, в конце концов тебе захочется какого-нибудь общества. Потому что ты выжил в пламени. И у тебя есть шанс исцелиться. Я думаю — хоть и могу ошибаться, только не злись, — но я думаю, что тебе на самом деле нужно снова вернуться к искусству.
Он внимательно смотрит на меня. Вот теперь я это сделала. Зашла слишком далеко.
— Ты на самом деле это сказала? Что я живу на планете «Моя любимая погибла в огне»?
— На самом деле.
— Что ж, спасибо огромное за такой образ, но я не собираюсь возвращаться к искусству. Я собираюсь на планету «Отвалите от меня; Вайоминг», чтобы гулять там в одиночестве по равнинам и смотреть с сестрой телевизор.
— Значит, сдаешься.
— Называй как хочешь.
— Я говорю, что ты сдаешься, Патрик, потому что у меня есть непоколебимые представления о тебе, основанные на знании, что, когда случилось худшее событие твоей жизни, ты не убежал. Ты пошел в огонь. Ты не тот человек, который пойдет гулять в одиночестве по равнинам и смотреть с сестрой телевизор. Сейчас ты исцеляешься. Неужели ты этого не чувствуешь? Наверное, сейчас все так же, как когда заживали эти ужасные раны. Они чертовски болели. И теперь то же самое происходит с твоей душой. Но, может, ты пойдешь на поправку, пусть медленно, пусть по ангстрему[23] зараз. Ты можешь вернуться к жизни.
Патрик закручивает кран.
— Заткнись уже на хрен, — говорит он. Но при этом улыбается странной улыбкой.
— Я, правда, думаю, что ты не хочешь сдаваться.
Тогда он закрывает глаза, будто все это слишком больно. Я иду к коробкам, беру мое письмо и дневник Бликс и снова заклеиваю все упаковочной лентой. А потом делаю самую смелую и самую глупую в своей жизни вещь, а именно говорю Патрику, что люблю его, и неважно, что он думает, но это не жалость. Это любовь, любовь, любовь.
Я даже произношу это громко:
— Любовь, любовь, любовь.
Но он не отвечает, потому что он вне моей досягаемости. Он ушел так далеко, как только смог, и оттуда ему не дотянуться до места, где я стою.
Я посмотрела достаточно мелодрам, чтобы знать, что ничего тут не поделаешь. Хоть раздевайся, хоть умоляй, хоть тарелки бей или лезь с поцелуями, эффекта не будет.
Ничего из того, что я способна придумать, не поможет. Бессмысленно колдовать, смешить его или скармливать ему бриоши маленькими кусочками.
Поэтому, чтобы спасти последние остатки гордости, я иду домой.
Потому что неизвестная Уильяму Салливану мудрость, которую я помню лучше всего, гласит: когда все потеряно, вас спасет закон капитуляции. Он сработает, только если вы действительно, действительно сдадитесь.
И я сдаюсь.
В тот же вечер мне звонит агент по недвижимости Энни Тайрон и сообщает, что нашелся желающий посмотреть завтра дом, а я говорю ей: «Приводите».
Я официально сдаюсь, и теперь дом Бликс будет продан, а я уеду.
