Лола грозит мне пальцем, и вокруг нее взрываются снопы искр.
— Позволь мне рассказать тебе кое-что про Бликс. Она — искательница приключений! Я уверена, она до сих пор думает, будто однажды она, Хаунди, и этот Уильям Салливан, и я станем все вместе резвиться в загробном мире, — чего не будет, потому что когда я попаду на тот свет, то буду попивать чаек с Уолтером, и мне не придется объясняться с ним насчет того, что я по случаю второй раз выскочила замуж за его старого друга.
На мгновение у меня в голове возникает ошеломляющее видение загробной жизни, в которой все мы слоняемся меж маленьких столиков бистро, за которыми сидят наши старые друзья и любовники, подмечая, с кем мы разговариваем дольше, чем с ними. Совсем как в восьмом классе.
— Не может быть такого загробного мира! — говорю я. — А если даже и может, вы что, действительно думаете, будто Уолтер и Уильям Салливан не дорастут до того, чтобы на том свете сидеть за одним столиком друг с другом и с вами? И со всеми остальными, кого они когда-либо любили? Я думаю, для того и посмертие — чтобы там мы наконец-то поняли все про эти любовные заморочки, в которых так тут путаемся. А там будет просто великолепно, когда все Уолтеры, Уильямы, Лолы, Бликсы и Хаунди соберутся вместе!
Я смотрю на Лолу: все краски покидают ее лицо, и она тихим, перепуганным голосом говорит:
— Марни… О нет! Я не могу дышать, и сердце…
И потом она падает, почти как в замедленной съемке.
Едва посмотрев на Лолу, Патрик сразу говорит, что ей надо в больницу. К тому времени как он приходит ко мне наверх, Лола, конечно, уже очнулась и даже спорит с нами. Она хочет пойти домой и лечь в постель.
Но Патрик не соглашается. Он говорит, что она должна поехать в больницу. Чтобы там выяснили, что с ней такое.
— А что это может быть? — дрожащим голосом спрашивает Лола. Она выглядит ужасно перепуганной, напоминая ребенка, который переоделся в бабушкину одежду, возможно, для роли в спектакле или просто чтобы поиграть.
— Ну, — говорит Патрик, — может, вообще ничего страшного, или вы слишком много кофе выпили, или что-то… что-то, требующее врачебной помощи. — Он уже набирает девять-один-один. Наши глаза встречаются, и Патрик улыбается мне. Лола тихонько постанывает. — Марни, вы как, сможете поехать с ней в больницу?
— Конечно, — отзываюсь я.
Мне понятно, что Патрик поехать не может. Для него оказаться в медучреждении среди незнакомых людей было бы катастрофой. Одними губами он произносит слово «спасибо», а потом начинает разговор с диспетчером.
Пока он висит на телефоне, Лола дает мне конкретные указания насчет того, что ей понадобится, и я отправляюсь в соседний дом за книгой в мягкой обложке и теплой кофточкой, которые лежат у нее в спальне. Никакой другой одежды я не беру, потому что Лола в больнице не останется — в этом она уверена.
Мне нравится, как темно и прохладно у нее в доме, где полно стариковской мягкой мебели, совсем как у дедушки с бабушкой. Тут как в пещере, потому что все занавески задернуты. Все поверхности заставлены фотографиями, изображающими ее, Уолтера и их двух сыновей, и на стенах тоже висят фотоснимки — Лола с пушистыми рыжими волосами, подстриженными лесенкой и похожими на лепестки цветка; Уолтер — стройный симпатичный мужчина со смеющимися глазами; их сыновья — обычные мальчишки, которые могли бы принадлежать к любой эпохе: стриженные ежиком, веснушчатые, одетые в полосатые футболки — улыбаются в камеру, превращаясь потом в симпатичных подростков, а там и в женихов на свадьбах, и вот уже на снимках они со своими семьями. И где-то далеко.
Рядом с кроватью Лолы портрет Уолтера в рамке, я беру его в руки и смотрю на орлиный нос и голубые глаза.
— Уолтер, — говорю я ему, — старый плут, ты не хуже меня знаешь, что должен дать ей знак, что освобождаешь ее, ведь правда? Мы с тобой оба понимаем: сейчас ей нужны любовь и забота твоего старинного друга.
Поворачиваясь, я замечаю, что маленькие золотые искорки вернулись и неуверенно блестят вокруг занавесок, как светлячки на закате.
Я не maga, но похоже, что все эти искорки появляются, когда мы касаемся любящих сердец тех, кто находится в посмертии. Все время так совпадает.
Возвращаясь вечером домой из больницы, я обнаруживаю у себя на лестнице пса. Даже не на лестнице, а на крыльце. Он лежит там, наверху, и когда я подхожу, встает, начинает вилять хвостом и лижет мне руку, как будто я его хозяйка, которая приказала ему ждать своего возвращения, вот он и ждал, а теперь все его тело вибрирует, как бы говоря: «ВОТ НАКОНЕЦ И ТЫ! КАК ЖЕ МНЕ ПОВЕЗЛО В КОНЦЕ КОНЦОВ НАЙТИ ТЕБЯ, ПРЕКРАСНОЕ, ЗАМЕЧАТЕЛЬНОЕ, ДОБРОЕ, ИЗЫСКАННОЕ СОЗДАНИЕ, ВОПЛОЩЕНИЕ ЛЮБВИ, И, КСТАТИ, ТЫ КОНСЕРВЫ ОТКРЫВАТЬ УМЕЕШЬ?»
— Нет, — говорю я ему, — мне не нужна собака. Через два месяца я вернусь во Флориду и не смогу забрать тебя с собой.
Он отворачивается, а потом снова смотрит на меня.
