На другой день наступает Хеллоуин, и, отправляясь в больницу навестить Лолу, кроме одежды, я беру с собой ирисок из тех, которыми принято угощаться в этот праздник. Соседка выглядит иссохшей от больничного воздуха и изнуренной всеми этими анализами, но говорит, что чувствует себя лучше. Ее уже всю истыкали иголками, и, как говорит она сама, конца-края этому пока не видно. Лола скучает по своим комнатным растениям и фотографии Уолтера. Я сообщаю ей, что умудрилась обзавестись собакой, и она отвечает:
— Вот видишь? Опять сработал твой высокий коэффициент притяжения. Теперь ты материализовала себе собаку.
— Я должна придумать, как материализовать вам здоровья, чтобы вытащить вас отсюда, — говорю я.
Лола оседает среди подушек со словами:
— Да, пожалуйста, дорогая, сможешь? Давай забудем о любви и просто наколдуем мне здоровье.
— Можно и то и другое.
— Нет, милая, только здоровье.
И вот еще что: я думаю, что санитарка, которая входит в палату, влюблена в парня, который прикатил инвалидное кресло, чтобы отвезти Лолу на томографию. Еще я думаю, что Лолина соседка по палате влюблена в своего лечащего врача. Не удивлюсь, если, побродив часок по больнице, я обнаружу столько идеально подходящих друг другу людей, что можно будет устроить вечеринку на крыше, где все они разобьются на пары.
Позже я веду Бедфорда в Пpoспeкт-пapк[16] где мы оказываемся участниками праздничной ярмарки (она же — фермерский рынок), на которой явно присутствуют все дети, родители и собаки Бруклина. Тут устроены площадки для разных игр, киоски, где всем желающим разрисовывают лица театральным гримом, какой-то парень продает сразу и органические овощи, и лосьон для рук. Я провожу кучу времени перед столом с винтажной одеждой, свечами, мылом и лампами с витражными абажурами. Вот она я — просто еще один человек с собакой на поводке, человек, в руках у которого картонный стаканчик с кофе и телефон.
Тут-то Бедфорд и исчезает из вида. Поводок выскальзывает у меня из рук, когда я останавливаюсь купить упаковку мыла с оливковым маслом, и пес убегает.
Я прохожусь туда-сюда, потом вздыхаю и ложусь на траву. О’кей, думаю я, глядя в небо. У меня была собака. Может, именно этому учит меня сейчас жизнь — отпускать. У меня была жизнь в Калифорнии и замужество. Потом у меня была жизнь во Флориде, жизнь с человеком, который хотел на мне жениться. А теперь вот я в Бруклине, с домом, бывшим мужем и парнем с цокольного этажа, который изуродован ожогами и утверждает, что он — неисправимый мизантроп; у меня появилась новая подруга с ребенком и раной на сердце и знакомая пожилая дама, подозревающая, что она снова влюбилась.
Вокруг меня по-прежнему золотые искры. Прищуриваясь, я их вижу. Это те самые искры, о которых говорила Бликс, и у меня возникает ощущение, что она где-то поблизости, может быть, совсем рядом, плавает тут в эфире.
Через некоторое время я чувствую, как что-то касается ноги, потом слышу пыхтение и чувствую горячее дыхание на лице. Я быстро сажусь и вскидываю руки ко рту, но Бедфорду и дела нет до того, что я возражаю против размазанных по всему лицу собачьих слюней. Он вытягивается рядом со мной, виляя хвостом, улыбаясь, и его глаза смотрят прямо в мои.
«Я вернулся, — будто говорит он. — Может, нам пора уже двигать к дому? И да, кстати, я принес тебе детский ботиночек».
