Они стали пристраивать Костю на бело-желтые обои. Пестиков держал. Вязенкин клеил. Потом прямо на обоях подписал жирным синим фломастером:
— Криво же, — обиделся Пестиков.
— Пест, мне старлей Каргулов звонил. Тебе привет. Забыл сказать.
— Отмазался от психушки?
— До этого не дошло.
Стал рассказывать Вязенкин, что попал старлей Каргулов в военно-морской госпиталь в Калининграде. Родители его там проживали. Врачи были в шоке — шесть контузий! Моряки с цивильными гастритами, чистая лужайка в госпитальном дворе, ленивая корова бродит по опавшей листве, и фраза из интервью лечащего врача: «вселенский дурдом». «П-привык я уже, — скрипел в камеру сморщенный Каргулов. — Уже никаких сантиментов даже не возникает. Погиб парень… п-посидели, помянули, дальше пошли. Не забываем, конечно, но уже как-то ни д-дрожи, ничего… ни кровь не пугает, ни внутренности, валяющиеся по земле. Можно сказать, п-психика уже тово… д-двинутая». Психанул Каргулов от такого «вселенского дурдома». Потом психанул на лечащего доктора. Доктор ему пригрозил, что будешь хулиганить, отправим в неврологию! «Ж-жопа мне, — подумал Каргулов, — дожил до психушки». И позвонил Вязенкину. Когда приехали корреспонденты из Москвы, во всех палатах помыли полы и поменяли матрацы. Как уехали корреспонденты, стали лечить Каргулова особенно качественно. Во время съемок ездили на море. Кипела Балтика. Каргулов читал стихи. Фотографировались на Куршской косе с его женой.
Дверь громыхнула.
В вагончик ввалились люди с автоматами; последним вошел коренастый военный с ямочкой на подбородке. Вязенкин узнал начальника ленинской разведки Василия Макогонова. Макогонов с порога вопрос:
— Телепузы, знаете, какая самая заветная мечта у сапера?
Вязенкин пожал плечами. Макогонов вытянул указательный палец.
— Самая заветная мечта у сапера — взорвать большой железнодорожный мост.
Тишина в вагоне. Макогонов двигает к себе стул; за его спиной разведчики: Тимоха, узкоглазый калмык Савва, добряк Паша Аликбаров.
— Телепузы, позвонить можно? Жену хочу порадовать очередным воинским званием.
Про Макогонова говорили в комендатуре, оглядываясь с опаской по сторонам, или вообще не говорили.
После новогодних и Рождества поменялся почти весь офицерский состав Ленинки. Последним убыл Полежаев. Каргулов так и не приехал: после госпиталя взял положенный отпуск: ждал капитанские погоны и назначения на новое место службы. Менялись два капитана — минометчик и радист. Пили они, может, неделю, но точно, что начали до Нового года. Макогонов и сцепился с одним прямо у каштана перед штабом: двинул радисту в ухо без лишних слов. Второй кинулся. Макогонов и его приложил. Скользко под каштаном, — не удержался Макогонов и грохнулся затылком о льдину. Полежаев в разуме был, бросился разнимать, растаскивать. Макогонов очухался через пять минут, а капитанов уж след простыл. Разведка рассыпалась по плацу, стволами жестко водят; не лица — рожи; биться хотят за своего начальника. Духанин спрятал капитанов в штабе, охрану приставил. Скрипел зубами Макогонов — но стерпел. Обиду затаил. Ему по традиции в разведку сдавали залетчиков на перевоспитание. Выходили от Макогонова святыми, покаявшимися и очистившимися: без зубов и с переломанными ребрами. Страшным словом «разведка» успокаивали теперь самых отъявленных и невоспитуемых.
Откуда пришел Макогонов, в комендатуре только догадывались. Молчали. О себе Макагонов не рассказывал.
Познакомились они перед Новым годом. Знаковый, знаковый наступал год…
Вязенкин снимал репортаж к годовщине первого штурма Грозного, для сюжета нужны были «герои». Макогонов согласился сразу. Это Вязенкина и напугало. Как-то не укладывалось в традиционном сознании военного корреспондента: не нужно было упрашивать, уламывать, поить, пугать пресс-службой. Сам вызвался без лишних проволочек: «Да, я воевал в первую кампанию, поехали, расскажу».
Вязенкин испугался и не поехал.
Поехал Пестиков.
Вязенкин думал, что если Пестиков не вернется, ему из Москвы пришлют нового оператора… Но что может случиться? А вдруг Макогонов специально выманивает корреспондентов самой скандальной телекомпании — чтобы проучить, чтоб другим неповадно было?
Все-таки желтая стена опасна для нездорового, слабохарактерного рассудка.
Пестиков принес телефон, развернул антенну. Спутник долго не ловился: в телефоне пикало и стонало.
— Шторм над Атлантикой, — резюмировал Пестиков.
Послышался наконец длинный гудок.
— О, есть контакт.
