Буча. Синдром Корсакова полностью

Ему всегда казалось, что зала для награждений должна быть огромна — с лестницей и колоннами из Дома союзов. Но в Ленинской комендатуре места приличней лавки под каштаном не нашлось. Рассвет был голубым. За спиной Верховного стоял комендант Удав-Колмогоров и держал в обеих руках по огромному флагу: наш — трехцветный и их — зеленый. Верховный, словно с портрета сошел: чистый лицом — морщинки фотошопом заретушированы. Красивый. Непьющий. Вязенкину не хотелось плохо думать о Верховном, и он сделал лицо патриотическое, как у Колмогорова. Верховному подали красную коробочку, он раскрыл ее и достал медаль. И вот уже видит Вязенкин, что медаль прикреплена к его груди. Но неловко насадил иглу Верховный — колет, щиплет, жжет нестерпимо! Терпит Вязенкин, знает, что сейчас именно и должен Верховный сказать главное. Но Верховный молчит… И тогда Колмогоров вздохнул облегченно, прислонил флаги к стенке, а портрет повесил между ними посредине; сел за стол и сказал устало: «Гри-иня, денег не жди. Медаль дали, но об этом тоже никому не говори. Ведь вы же здесь занимались уничтожением целого народа, из-за вас пропадали люди. Геноцид развели! Мировое сообщество не может допустить, чтобы… чтобы…»

Ужасно кольнуло в груди. Вязенкин, очнувшись от сна, глянул себе на грудь, потрогал красную кожу. Натер, вот оно что! Был розовый рассвет. За окном слышались голоса. Начинался еще один день их командированной жизни.

Когда под свист трассеров и рев пьяных солдатских глоток наступал две тысячи второй, Вязенкин лежал один в холодном вагоне, закрывшись с головою одеялом, пытался заснуть. За два часа до нулей Пестиков ушел к саперам. Пестиков звал его с собой, шепелявил и обижался. Ушел один. Они, корреспонденты, привезли из Москвы елку, черноголовскую водку и кепки с логотипом их телекомпании. В саперной палатке нарядили Пестикова снегурочкой: медсестра Ксюха мазала по Пестиковым простуженным волдыристым губам малиновой помадкой. Конечно, понимал Вязенкин, год наступит и ничем не помешать ходу времени, но пусть этот год тогда наступает без него… Били куранты, грохотали автоматы. Вязенкин ежился под тонким одеялом, дрожал от ненависти и жалости к самому себе. Это был его протест перед неумолимо надвигающейся действительностью.

Второго января утром они вышли с саперами в город. Неестественно веселый Буча напялил на макушку парик с косой, размахивая винтовкой, кричал, что год наступает знаковый. По броне бэтера разлилось холодное пиво. Пестиков снимал пустые безлюдные улицы и свежих после пива саперов. Редактор Ленок воткнула их сюжет в вечерний выпуск хилого новогоднего эфира. Главному редактору, милой — очень милой даме, понравился солдат с белой снегуркиной косой и винтовкой на плече. «Следите за событиями, — по телефону сказала Вязенкину милая дама. — Мы делаем новости, это наша профессия. Не забывайте об этом, милый Гриша! Пока, пока».