Поднявшегося в Купольный зал Гордона увидел коллега, который жестом подозвал его к себе. Репортер поспешил и только хотел что-то спросить, как вдруг приметил за колонной Иштвана Лукача. Ведущий репортер его заметил, сказал что-то своему собеседнику и подошел к подчиненному.
– Как раз вовремя, – пробурчал он вместо приветствия. – Возьмите интервью у английского и американского послов, пока процессия еще не начала движение. Поторопитесь, они вас ждать не будут. – Лукач указал на группу элегантно одетых мужчин в котелках, сидящих по правую сторону от катафалка.
Гордон кивнул и обошел катафалк сзади. Проходя мимо, глянул на тело премьер-министра. Гёмбёш с нарумяненным лицом, в пышном венгерском костюме лежал в гробу, перед которым были сложены букеты, венки, цветы. Жигмонд на мгновение замер. И этот тучный мужик, солдат поневоле, этот страдающий болезнью почек старик управлял страной? Этот человек имел право наносить визиты в различные европейские правительства, этот человек держал Партию национального единства в ежовых рукавицах? К этому человеку по первому же зову бежал сам Кальман Каня? Гордон пожал плечами и приблизился к послам.[13]
Элегантный мужчина с раболепным взглядом, при этом обладающий невероятной решительностью, преградил Гордону путь. Это был заместитель руководителя одного из отделов министерства иностранных дел. Он спросил, что репортеру нужно.
– Взять интервью у английского и американского послов, – ответил тот.
Мужчина покачал головой, мол, сейчас никак нельзя. Гордон не ушел, пока ему, наконец, не пообещали, что с послами можно будет поговорить, когда начнется траурное шествие. Гордон только собрался к выходу, как толпа резко умолкла. Как в классе, когда учитель в целях наведения порядка со всей силы ударяет указкой по столу. Гордон затесался среди гусаров и принялся наблюдать. Сначала ничего не происходило. Затем послышалось, как солдаты со звоном вытаскивают сабли из ножен, пристукивают каблуками, отдают честь, подняв оружие над головой, громко маршируют. Гордон выглянул из-за плеч гусаров.
Сначала к катафалку подошел посол Болгарии Стойлов и молча склонил голову. За ним последовал министр иностранных дел Италии Чиано, затем канцлер Австрии Шушниг. Последним к гробу подошел толстый мужчина с мясистым лицом, в начищенных до блеска сапогах, в туго затянутом на животе кожаном пальто, фуражке, из-под которой не было видно глаз. Гордон поежился. Герман Геринг, командир люфтваффе, министр внутренних дел Пруссии, уполномоченный по четырехлетнему плану военной экономики империи, самый преданный соратник и приверженец Гитлера. Геринг, на шее у которого висел имперский крест, остановился перед гробом, пристукнул каблуками, поднял голову и какое-то время молча стоял, подняв руку вверх и вперед. Тишину нарушали только щелчки вспышек и голоса фотографов. Геринг развернулся и занял место справа от катафалка. Не успел он сесть, как появился Дёрдь Юстиниан Шереди, примас Венгрии, он немного постоял перед гробом, затем уселся слева от катафалка. Гордон взглянул на министра-президента Пруссии, на лице которого не было написано абсолютно ничего, и вдруг ему вспомнилось, чем Гёмбёш хвалился Герингу еще весной: что, опираясь на фашистские принципы, заимствованные у немцев, сможет в течение двух лет преобразовать страну так, чтобы возглавить ее в качестве диктатора.[14]
Тем времен Кальман Дарани поднялся и направился к лестнице, ведущей в Купольный зал. Лицо Гордона перекосилось, когда он услышал, как каблуки ударились друг о друга. Репортер посмотрел на одинокий стул, покрытый красным бархатом. На лестнице появился Хорти в адмиральской форме, высокой меховой шапке и с венгерским орденом Звезды Большого креста на груди. Дарани в сопровождении председателей обеих палат, Шандора Странявски и Берталана Сечени, благоговейно поприветствовали регента, который уверенным шагом проследовал к бархатному стулу, поправил шпагу и уселся. Гордон, осененный догадкой, покачал головой при виде адмиральской формы. Регент с серьезным лицом, сдвинув брови, смотрел в пустоту. При появлении священников во главе с епископом евангелической церкви Шандором Раффаи в зале снова наступила тишина и началась траурная месса.
