Да, совсем не так он представлял себе героя, который не только пленил двадцать злых и воинственных укропов, но и за которого просят откуда-то настолько сверху, что даже толстый полковник, к которому на поклон бегали все, включая генералов, так сильно переживал за его доставку до «Большой земли», что, похоже, готов был сам в случае чего везти его на собственном автомобиле.
Фельдшер хотя уже и не первый год курсировал тут, перевозя раненых бойцов и даже несколько раз попадавший под обстрел, на самом деле так ни разу еще и не пересекался с настоящим укропом. А потому, держа марку перед всеми доставляемыми им легкоранеными, где-то в глубине души немного завидовал им и смотрел на них снизу вверх. Часто думая о происходящем, фельдшер не раз сам себе задавал вопрос: а как бы он повел себя в тех или иных ситуациях, о которых он регулярно слышал в боевых рассказах своих пассажиров? И перспектива встречи один на один с врагом всегда была одним из его самых волнительных размышлений.
Урема в сопровождении задумчивого и немного растерянного «старшего» вернулся в автобус. С видом победителя он снова ловко вскарабкался на место фельдшера и, поставив обратно себе на колени рюкзак, опять крепко обнял руками. Кто-то на «галерке», увидев такое продолжение ситуации, попробовал было посмеяться. Но, взглянув на озадаченное лицо фельдшера, тут же стих. Да и никто из окружающих его не поддержал.
Стоя прямо напротив своего места и демонстративно переминаясь с ноги на ногу, фельдшер, возможно, рассчитывал, что человек сейчас сам поймет всю нелепость ситуации и пересядет. Но тот, по-прежнему гордо глядя вперед, все так же был непреклонен.
Тогда водитель, который уже начал было соображать, что тут происходит что-то не то, но не понимающий пока, что именно, довольно грубо произнес:
– Слышь! Это его место. А ну схватил свои шмотки и по-быстрому перекинул кости в сторону коллектива!
Несколько опешив от такого обращения, Урема подскочил и, пару раз споткнувшись, так, что чуть было не упал, обошел фельдшера и устремился в середину салона.
Однако все места были уже заняты. Урема, мечась из конца в конец прохода, выискивал и не находил себе свободного кресла. Один из контуженных бойцов, вероятно пожалев его, вяло сказал:
– Падай сюда, мелочь! – и, нехотя сняв с заваленного вещами сиденья большой баул, переставил его на пол.
Урема послушно юркнул в образовавшееся пространство. Пристроившись у самого окна, занавешенного плотной шторкой, снова поставил на колени свой рюкзак и опять обхватил его руками.
Фельдшер с облегчением вздохнул, демонстративно поводил в воздухе пальцем, делая вид, что пересчитывает по головам пассажиров, и, сверив наблюдения с какими-то бумагами, занял свое место и дал водителю команду на начало движения.
Автобус, натужно загудев, медленно, как самолет перед взлетом, тронулся с места.
– Слышь? – негромко спросил фельдшер водителя: – А ты знаешь, кто это?
Но, похоже, уставшему «королю дорог», повидавшему тут всех и вся, было совершенно все равно, кто это и что он там наговорил «старшему». Его дело было крутить баранку. А потому он, сделав вид, что не расслышал, проигнорировал вопрос коллеги.
Но фельдшер, уже хорошо знавший повадки шофера и не поддавшись на его уловку, продолжил:
– Это тот самый… Про которого говорили… Ну, этот… Тот, что взял в плен двадцать хохлов!
Водитель несколько взбодрился и, выпрямив спину, взглянул в зеркало заднего вида, пытаясь подробнее разглядеть этого миниатюрного человека. На самом деле он не столько хотел увидеть «героя», сколько пытался уложить в своей голове несоответствие габаритов и поведения бойца с приписываемым ему подвигом. Но в плотно заполненном салоне спрятавшегося за огромным рюкзаком Урему в зеркало видно не было.
– Да ладно! – недоверчивым тоном произнес водитель: – Брешут небось…
Фельдшер был максимально убедительным, стараясь в точности пересказать разговор с толстым полковником, демонстративно поднимая голову вверх и так же, как полковник, закатывая глаза при упоминании, откуда тому по этому поводу звонили. Да, полковник слыл в этих местах не то что сильно уважаемым, но очень важным человеком. Просто так заставить его жестикулировать подобным образом могло только что-то действительно чрезвычайно важное. Это понимали все, включая и водителя. А потому он, произнеся про себя:
– Да-а, чудны дела твои, Господи! – над чем-то глубоко задумался.
О чем он думал, вероятно, было известно только ему и Богу. Наверное, о превратностях судьбы. О том, что он, вот такой крепкий и здоровый, вполне способный на подвиг мужик, все это время крутит баранку фронтового автобуса, в зной и мороз убирая и ремонтируя вверенное ему транспортное средство. И что за всю его службу так ни разу и не представилось ему случая проявить себя и совершить хоть какой-нибудь маленький боевой подвиг. А тут какой-то совсем крохотных размеров чудаковатый паренек, которого на гражданке он даже всерьез и не воспринял бы, оказывается героем.
