Доктора и соседи по палатке то и дело пытались разговорить его. Но по односложным ответам становилось понятно, что раненый не был расположен к общению. И даже информация, полученная от поступивших позднее в госпиталь бойцов, что тот самый злополучный дом все-таки был «разобран» прибывшим на подмогу танком, после чего взят и полностью зачищен штурмовиками, похоже, также не вызвала у Джамбо никакой особой радости.
Подробно вспоминая каждого из ребят своего отделения, он раз за разом прокручивал в голове рассказ Олда, сопоставляя его со своими ощущениями и восприятием произошедшего с ними. Абсолютно новое, доселе неведомое ему чувство, точно лекарство из капельницы, медленно, но верно заполняло сейчас все его естество. Если бы он только понимал тогда, перед боем, какими на самом деле близкими и родными были ему эти люди, то непременно нашел бы для них те особенные, искренние, выходящие из самого сердца сокровенные слова.
Чувство вины теперь тяготило Джамбо больше, чем все его раны. Вспоминая в мельчайших подробностях их недолгое общение, разговоры, дела и поступки, он будто со стороны смотрел на себя самого, такого надменного, погруженного в свой собственный мир, абсолютно невнимательного к окружающим его товарищам. А ведь за каждым из его подчиненных стояла огромная, такая же полная и насыщенная, как его собственная, безграничная вселенная с ее радостями и печалями, историей, мечтами и заботами, о которых он ничего не знал. Да, откровенно признаться, и знать тогда не хотел. Где-то там, еще не ведая, что случилось, с тревогой и надеждой на лучшее ждали их друзья и родные. Но в тот роковой момент, который для каждого из бойцов мог оказаться последним, а для кого-то и стал таковым, они находились вместе.
Нет, Джамбо не имел в виду их местоположение. Хотя, несмотря на такие абсолютно разные внутренние миры и жизненные пути каждого, судьба-злодейка зачем-то собрала их вместе, сделав одним, взаимно зависящим друг от друга коллективом со своими едиными целями и задачами, совместно реализующим одно на всех общее дело. Единым организмом, где утрата одного члена приводит в состояние нежизнеспособности все остальное тело. Может, в этом и кроется тайна того самого боевого братства, где, как в жизни, брата себе не выбирают, но под давлением общей борьбы с непрестанно охотящейся за их душами смертью, становятся по-особому близкими личностями. Родными настолько, что только ему, как никому другому, доверяют и на него надеются и рассчитывают в самых сложных, критических ситуациях.
«Ничто так не роднит людей, как единоутробное рождение из чресел одной матери и смерть во имя достижения общей цели. Такие сакральные, находящиеся в исключительной компетенции Бога таинства появления в мир и его покидание, по сути своей, не могут не быть тождественными», – пришел к выводу Джамбо, пытаясь объяснить самому себе это ощущение не понятного пока еще чувства. Осознание всего этого заставляло его теперь вновь и вновь, через призму нового восприятия, пересмотреть все их прошлые отношения внутри отделения. С каждой минутой он все отчетливее понимал, что как товарищ и командир оказался не на высоте. Чего ему не хватило, чтобы вовремя понять и сориентироваться в ситуации, принять их и раскрыться совершенно в ином для себя качестве? Мудрости? Внимательности? Чуткости? А может, и того и другого? Наверное, ему, как лидеру их маленькой команды, в этот момент было особенно тяжело осознать и принять это.
И тут перед глазами Джамбо, словно прорезающийся сквозь туман сумбурных, постепенно формирующихся во что-то упорядоченное мыслей, почему-то начал проявляться образ Смарта. Себе на уме, постоянно оторванный от коллектива, он никогда не казался ему своим. Напротив, Джамбо неизменно воспринимал его как некую обузу, вынужденно навязанную их отделению. Другое дело, например, Мага или Ума. Они всегда были для него той самой надежной опорой, на которую можно положиться. И, пожалуй, несмотря на то, что даже в них он то и дело находил для себя различные недостатки, тем не менее Джамбо мог бы, не кривя душой, назвать каждого из них братом.
Со Спартаком и Родей ситуация была совершенно иной. И хотя следовало признать, что на них многое держалось в их отделении, все же в свой ближний круг Джамбо их не допускал. Но справедливости ради надо отметить, что и они никак не стремились преодолеть этот барьер, вполне довольствуясь своим положением.
И даже мало на что способного Олда, к которому в силу возраста, вследствие особенностей национального воспитания Джамбо тем не менее относился с определенным почтением, он воспринимал без какого-либо явного отторжения.
