Пройти на территорию можно было только по пропускам. А хотелось. Мне безумно хотелось увидеть моих бывших родственников. Просто какое-то болезненное желание, с которым еще попробуй совладай. Я даже в какой-то момент испугался, что это желание вызвано каким-нибудь колдовством, но потом понял, что напрасно объясняю собственные желания магией. Мне действительно хотелось взглянуть тех, кто меня изгнал. Не потому что соскучился. Было интересно, как мои прежние родственники ухитрились дойти до того, чтобы создать новую религию, фактически захватить власть в нескольких ранее не слишком-то дружных государствах и устроить самую масштабную войну за последние сто лет. Что должно было произойти, чтобы обитатели холмов прекратили свою изоляцию и начали так активно вмешиваться в жизнь остальных народов, которых раньше презирали, но терпели? У простых гвардейцев этого не спросишь… Я видел их там, на территории штаба. Одетые в парадные одежды дивного народа, они то и дело мелькали тут и там, отдавали какие-то указания генералам, или просто болтали друг с другом, презрительно поджимая губы при появлении кого-нибудь из людей. Да, судя по всему, знаменитая спесь сидов тоже никуда не делась.
Я уже совсем было решился проследить за кем-нибудь, выходящим из штаба и тихонько захватить его как-нибудь так, чтобы никто не заметил. Мы даже начали обсуждать план нападения с десятниками Мирхом и Штуре. Они не слишком поняли, почему мне так необходимо побывать в штабе, но удовлетворились моими невнятными объяснениями. Честно говоря, я отлично сознавал, что нет в этой затее ничего хорошего. Риск велик, а что-то полезное я узнаю только при большом везении. Наверное, я бы все-таки сунулся туда. Вполне возможно, на этом моя история бы и завершилась – скорее всего, пленом. Ничем хорошим такие авантюры не заканчиваются. Так что даже хорошо, что мои планы нарушились. Мы как раз спорили, под каким предлогом будем уводить обладателя пропуска и какое из более-менее укромных мест лучше выбрать, чтобы его прикончить, когда раздался длинный и протяжный сигнал.
Первой реакцией было бежать, и не у меня одного. Кажется, почти все разведчики решили, что нас кто-то раскрыл, и сейчас будут ловить. Слава богам, нам хватило выдержки не суетиться. Очень скоро мы сообразили, что никакой тревоги не было. Наоборот – народ потянулся куда-то к центру лагеря. Ну и мы пошли следом. Стало любопытно, что это за мероприятие такое.
Народ собирался массово. Мы не хотели лезть близко к центру, но немного не рассчитали – сзади тоже собралось довольно много народа, так что и не выберешься незаметно. А расталкивать слушателей не хотелось – все стояли спокойно, так что начни мы отходить, это вызвало бы удивление. Впрочем, пока повода для беспокойства не было, так что мы с ребятами, переглянувшись, молчаливо согласились оставить все как есть. Ну а потом началось богослужение. Проповедник находился так далеко, что его и не разглядеть – так, какая-то маленькая фигурка на помосте, и не разберешь, какой он расы. Но вот слышно его было хорошо. Магически усиленный голос, безликий и бесполый, разносился по всей площади лагеря. Его слушали внимательно. Никто не перешептывался, даже не переступал с ноги на ногу. Люди и другие разумные стояли неподвижно, с одухотворенными лицами вглядываясь в далекую фигурку в белом, и от этого единого порыва становилось жутковато. Проповедь явно читали не впервые. Проповедник задавал вопрос – и слушатели отвечали, да так синхронно, что даже слова можно было разобрать!
Проповедь завораживала и будила какие-то неведомые ранее чувства. Может, восторг причастности к чему-то столь огромному и великому? Чувствовать единение со всей этой гигантской массой разумных было радостно. Уходило чувство одиночества, которое всегда с тобой, даже если рядом друзья и близкие. Думаю, еще немного, и я бы забыл обо всем, действительно стал бы частью этой общности, и стал бы вместе со всеми этими родными мне разумными добиваться светлого счастья для всего мира, как того требовал проповедник. Меня отвлекла боль в руках. Те места, что были повреждены тогда, во время стычки со стражей в Подгорном начали болеть. Сначала я не обратил внимания на ноющую боль, отмахнулся от нее, но она становилась все сильнее. Наконец, мутную пелену будто сорвало с разума, и я понял, что с трудом сдерживаю крик. Так мои руки не болели даже когда я сам пытался призвать свои прежние способности. И, демоны побери, как же я рад был сейчас этой боли!
Осторожно оглянувшись на товарищей, я увидел то, чего и опасался. Одухотворенные, восторженные лица. Глаза горят радостью, воодушевлением, искренним энтузиазмом. Уже не обращая внимания на возможность раскрыться, я начал расталкивать разведчиков – бесполезно. Ни они, ни окружающие, не обращали на мою суету ровным счетом никакого внимания. Попытался уйти сам – это удалось легко. Люди, завороженные речью, расступались неохотно, но никто не препятствовал.
