Все «чехи» являлись жителями республики, а значит гражданами Российской Федерации. Те же, кто не имел на руках никаких российских документов вообще, ссылались на отсутствие их по вине паспортных столов. И в самом деле, очереди в паспортные отделения временных отделов не уменьшались, и ждать выдачи документов приходилось довольно долго. Официально в этой кутерьме разобраться – кто перед тобой: житель села, его гость или бандит, что, впрочем, вовсе не исключало друг друга, было невозможно. В редких случаях обнаружения подобных людей, половина села, в том числе и сама администрация, бросались с заверениями, что задержанный – добрейшей души человек, всем знаком и вот уже свыше стольких-то лет мирно прозябает в этом селе на радость окружающим и всему человечеству. Даже если в отношении кого-то из задержанных и имелась информация о его активном труде на ниве терроризма, то после передачи такового следственным органам все имели возможность лицезреть злодея уже через сутки, в полном здравии и довольстве на прежнем месте. Информация оставалась всего лишь оперативной информацией, а необходимых для расследования по уголовному делу потерпевших и очевидцев, естественно, не находилось. Все растерзанные или просто убитые бандитами военнослужащие и мирные жители были, как правило, русскими, а расправа над ними среди чеченского населения преступлением не считалась. Посему даже те из чеченцев, кому лично в убийствах, изнасилованиях и грабежах русского населения участвовать не приходилось, своих бандитов выдавать российским властям желанием не горели. Даже установленных каким-то образом очевидцев заставить свидетельствовать против пойманного преступника – чеченца возможно было бы только под пыткой. Но на дворе – просвещённый двадцать первый век, мрачное средневековье со своими законами инквизиции давно «канули в лету», и добытые с «пристрастием» доказательства таковыми в судебном процессе в расчёт не принимались. Напротив, при обнаружении фактов насилия при сборе последних, деятельность силовиков была чревата такими последствиями, которым не позавидовал бы видавший виды уголовник застойного периода.
Личный состав отряда всё это прекрасно осознавал. Тем не менее добросовестно, помещение за помещением, методично обследовались все проходимые в заданных кварталах домовладения. Надеялись найти хотя бы схроны с оружием, но затрачиваемые днём время и усилия, почти никаких результатов не приносили. Основная работа начиналась ночью. Из допросов «выдернутых» в ходе ночных мероприятий оставшихся в селе боевиков и их активных пособников вырисовывалась общая картина.
С каждым ночным выездом Илье всё явственнее представлялась настоящая обстановка в селе: данные и места жительства ярых вахаббитов и прочих боевиков, командиров отрядов, их количество и численность. К сожалению, данные эти были запоздалыми. Спецназ приступил к своей задаче после бегства большинства бандитов из села. Но положительным было то, что нарабатываемая сейчас информация способствовала успешным действиям отряда при последующем, неожиданном посещении этого муравейника. Исходя из полученных уже данных, можно было действовать по конкретным адресам, изучив подходы к ним и маршруты движения, и самое главное – зная, какая сила здесь противостоит. Илье уже были известны количество и примерный состав верхушек абу-даровского, ахмадовского и непосредственно масхадовского отрядов. Не было сведений лишь о самом «отвязанном», недавно образованном отряде. По имеющейся в распоряжении особистов скудной информации о нём явствовало, что насчитывает он до четырёх сотен человек. В их числе арабы и чеченцы из жителей других районов Чечни. И ещё: часть этого отряда и устроила засаду на федералов четыре дня назад. Прежде всего необходимо было наказать этих бандитов и Илья основное внимание сосредоточил на получении информации о них.
