С грохотом кидает в ванночку с дезраствором нужные инструменты, щедро поливает спиртом столик из нержавейки. Из ящиков стола с оглушительной скоростью появляются предметы, необходимые для интубации, экстренной реанимации, перчатки; гремят ещё тёплые после автоклава биксы со стерильными салфетками.
Методично заталкиваю свои гиперответственность и перфекционизм в глубокие недра психики, и мы забираем собаку на операцию. Технику сшивания мышц я знаю, шовник хороший, – и правда, что волноваться-то? Ну, нерв рядом. Так я же знаю об этом! Коллеги мои по ночам успешно заворот желудка оперируют у крупных собак, а я тут лапу сшить спокойно не могу. С этим надо что-то делать.
Шью долго, старательно. Мара на наркозе, стоит напротив меня, нетерпеливо топчется, стоически молчит. Время тянется. Зафигачиваю в сшитую мышцу блокаду с антибиотиком. Нерв остаётся не увиденным, и это прекрасно. Надеюсь, что всё срастётся, несмотря на то, что рана была инфицирована. В другую дырку вставляю дренаж для промывания – это мои «тараканы», которые долго не приживались в клинике, когда я только пришла. Метод такой. Дренаж Пенроуза называется. Потом как-то все смирились с моим упорным желанием снабжать инфицированные раны дренажами, вместо того, чтобы наглухо зашивать их. Только однажды коллега вызвала меня в коридор для «неприятного разговора», когда я, увлёкшись, запилила дренаж её пациенту. Взбучка была волнительная и интеллигентная: в виде любезностей мы обменялись своими аргументами, старательно не переходя на личности, и с тех пор я уже стараюсь ничьи назначения не корректировать. В конце концов, клиника стала ведущей задолго до моего появления. Но вельшу-то дренажик запилить – святое. Так он быстрее пойдёт на поправку, – в этом моя личная вера. На посошок назначаю курсом капельницы.
Отпускаем собаку домой.
…В пять утра раздаётся звонок в дверь, и мы с Марой идём открывать – обе сонные, как осенние мухи.
На пороге – очередная пьяная парочка. Очевидно, некоторые перед визитом в клинику просто не могут не накатить. Они заходят внутрь, и я вижу в руках у мужчины голубя.
– Он плохо летаэ, – говорит мужчина и выпускает птицу – испуганный голубь начинает вполне себе резво порхать по клинике, ища выход.
Затем он выдаёт щедрую жидкую бомбу, которая плюхается белым пятном прямо по центру смотрового стола.
– Ночью двойной тариф, – автоматически говорю я, прислонившись к косяку и тоскливо думая о том, что сейчас начнётся бомбардировка, которая прибавит нам с Марусей работы. – С птицей можно прийти по записи и днём.
Первая фраза неожиданным образом протрезвляет людей. Мужчина, в прыжке, лихо запуливает в летящего голубя кепкой и этим ловит его. Исчезают они ещё стремительнее.
Жажда написать объявление «отказать в обслуживании без объяснения причин» в разы усиливается.
Как относиться к диким птицам, которых приносят на приём? С мыслями об орнитозе36, конечно же!
* * *
…Вчера Аля выдала:
– Сейчас пришла кошка, которая неделю ест, а неделю не ест.
Ответила ей флегматично:
– Ну, прям как я.
Все, кто был в кабинете, включая хозяев на идущем приеме, принялись хохотать.
Вот я клоун…
Ходила по рынку, выбирала себе шлёпки для работы. Мои старые настолько пообтрепались, что даже бомжи побрезговали бы брать их в руки. Но они пока что единственное, в чём мои ноги не устают, поэтому я для виду прогулялась вдоль рядов и никаких шлёпок не купила. Скоро буду свои скотчем заматывать. Стыдно, зато удобно.
Звонила хозяйка кота с блошиным дерматитом. Сказала, что они затеяли ремонт, сняли полы в квартире, и кот туда залез. Когда он вылез на поверхность, шерсть на его теле шевелилась от изобилия блох, и, вероятно, волосы так же интенсивно зашевелились от ужаса на голове у хозяйки. Вот вам и седьмой этаж, и домофон…
Сказала, что побежала за назначенными препаратами.
Сегодня опять рабочие сутки.
Едва зайдя в клинику, по стойкому амбре, представляющему многокомпонентный аромат из кошачьих испражнений разной степени свежести, понимаю, что ночью опять произошло массовое нашествие приютских: многочисленные переноски стоят вдоль стены, начинаясь прямо от служебного входа. Молчаливые коты и кошки терпеливо ждут – они уже привыкли к заточению.
Наверху меня встречает молодая, серьёзная девушка с испуганным, словно у газели, взглядом. Её русые волосы на голове забраны в тугой, куцый хвостик; сама худая. Не знает, куда деть дрожащие от волнения руки с тонкими пальчиками:
– Мне разрешили походить в вашу смену… поучиться… – неуверенно говорит она, сунув руки в карманы только со второго раза.
– На стажировку? – уточняю на всякий случай.
