Когда наплескавшийся в море, набегавшийся, наверещавшийся от восторга и наигравшийся до изнеможения сынок, пообедав, мгновенно заснул, стоило его уложить в постель, Анна Григорьевна распорядилась безапелляционным тоном:
– Думаю, пора тебе, внученька моя дорогая, все мне объяснить.
– М-да, – без особой радости согласилась Арина.
Они устроились на веранде второго этажа с безалкогольным мохито, с удовольствием потягивая его по такой-то жаре, и Анна Григорьевна спросила своим особым, доброжелательно-железным тоном, после которого, как правило, было совершенно невозможно что-то скрывать, пытаться соскочить с темы или привирать, точно зная, что не прокатит:
– Так отчего мы, Аринушка, с такой стремительностью бежали прочь из Москвы, как от пожара?
– От обиды, сердечной боли и подлой несправедливости жизни, – перечислила Арина.
И рассказала все, начиная с момента, когда впервые увидела Артема Красногорского, шедшего по дорожке к дому с Матвеем на руках, приняв его за свою Судьбу. Рассказала об общении, которое у них сложилось, об их разговорах и о том, как ее неудержимо тянуло к нему и как ее прямо-таки обуревали чувства к этому мужчине. И о их близости поведала, которая не могла не произойти, при столь очевидной и сильной сексуальной тяге обоих, и о том, как Красногорский признался в своих отцовских чувствах к Матвею, и о причине своего стремительного побега.
Плакала, жаловалась на жизнь, на Красногорского и больше всего на себя саму, словно ее прорвало, и слова текли потоком, очищая и освобождая от переполнявшей душу горечи и обиды.
– Господи, бабуля, – негодовала она ужасно, – какая же я дура дурацкая! Представляешь, я ему в любви объяснилась! – и, прикрыв лицо ладонями, сложилась пополам.
Посидела так, пораскачивалась немного, испытывая жгучую обиду на Артема, ругая себя и сетуя. Сделав глубокий вдох, выпрямилась и посмотрела больными глазами на Анну Григорьевну.
– Он ведь так прямо и сказал: «Нет, я тебя не люблю!» Представляешь? – еле сдерживая слезы, все жаловалась она.
– Это странно, – задумчиво протянула Анна Григорьевна, глядя вдаль на просвечивавшее лазурной синевой сквозь деревья море. – Он вел себя совершенно не так, как ведут себя обычно люди с теми, кого не любят. Может, он сам не разобрался пока в своих чувствах?
– Господи, ба! – воскликнула, сокрушаясь и негодуя, Арина. – Что в них разбираться? Ты либо любишь, либо нет. Я люблю, он вот нет. Да, я ему нравлюсь, да, нам очень хорошо в постели, даже больше чем хорошо, мы просто нереально совпадаем в этом плане, у меня такого никогда в жизни не было, но не более того. Он бы никогда не сделал мне предложения, если бы не Матвей, и он достаточно четко дал это понять. Все.
– Не знаю, – не согласилась бабушка. – Мы же с Лидой наблюдали за вами и видели, как вы общаетесь, как вы друг на друга смотрите, тихо радовались, проявляя осторожный оптимизм, надеялись, что у вас все сложится.
– Ба, это простое сексуальное притяжение и ничего более. Он обычный мужчина, который любит секс, а если ему еще и женщина симпатична и с ней интересно поговорить, тогда вообще замечательно. И все, – настаивала Арина на своем и, резким движением вытерев тыльной стороной ладони слезы, объяснила: – Сейчас никто не циклится на сексе, считая его чем-то незначительным: подумаешь, переспали, все равно что в бане попарились или справили естественные потребности, ерунда! Какие там чувства-привязанности. Сейчас с этим все проще: переспал и пошел дальше. А у меня все как ни мужик, так либо страсти, либо любовь и страсти! – негодовала она ужасно. – Может, я какая-то не такая у тебя? С прибабахом?
– И все же я думаю, что не все так прямолинейно, – задумчиво произнесла Анна Григорьевна, не отреагировав на горячее выступление внучки должным образом. – По крайней мере, когда человек заявляет так открыто и уверенно, что кого-то не любит, он ведет себя совершенно иначе.
– Ба, – нервничала и заводилась еще больше Арина, – ну откуда тебе знать, у тебя же не было безответной любви?
