Платон подъезжает к магазину и мягко останавливает велосипед возле ступеньки, чтобы мне было проще слезть. А я так вцепилась в руль, что пальцы разгибаю с трудом. Ноги словно деревянные и не мои вовсе. Вздыхаю и топчусь на месте, встав на крыльцо. Живая и славно. Платон паркует своего коня возле бревенчатой стены и догоняет меня у двери.
– Прошу, – открывает передо мной тяжёлую дверь на старой поржавевшей пружине, звякает колокольчик над нашими головами.
Внутри магазина вкусно пахнет свежим хлебом, обстановка вполне современная. Белые с красным прилавки, целых три торговых холодильника, да и ассортимент товаров вполне приличный. Такие магазины в деревне не каждой бывают, не то что на дачах.
На звонок из-за шторки выглядывает женщина лет пятидесяти.
– Ой, Платоша! Это ты! – радостно улыбается продавщица, видя знакомое лицо.
– Здрасте, тёть Кать, – по-детски здоровается Маркелов и отводит меня за руку к одному из прилавков.
– Здрасте, здрасте. Это кто ж с тобой? Женился никак? – интересуется тётя Катя.
– Здравствуйте, – здороваюсь я и получаю в ответ приветствие с улыбкой.
– Собираюсь. Хотелось бы на ней, – шутит Платон, приобняв меня и тут же отвлекается на продукты выложенные на витрине и пестрящие зелёными ценниками, подписанные чёрным фломастером.
– Да неужто не соглашается? – удивляется женщина и оглядывает меня удивлённым взглядом.
Я молчу, хотя меня так и подмывает сообщить этой милой тёте Кате, что соглашаться пока не на что. Предложение мне ещё не сделали, хотя, ещё два дня назад я бы и не согласилась, да и вчера не согласилась бы.
– О! Сосиски молочные, сто лет таких не ела, – вру я, ведь ела же ещё вчера в столовке. – Давай их возьмём?
– Да, можно, – согласен Платон.
Я уже то же согласна. Делай предложение уже! А то недоневеста какая-то. Колечка-то нет!
Едем назад той же дорогой, набрав не особо большой пакет с минимальным набором продуктов. Сосиски, кофе, сливки, сахар, лапша, каша в пакетиках, яблочный сок и так по мелочи. Ровно столько, чтобы прожить полтора дня на даче.
Я держусь ещё крепче за руль, вспоминая гору, с которой так весело скатились чуть не убившись. И жду чего-то того же, забыв, что нам теперь не с горы, а в гору.
– Давай я слезу, – предлагаю я, посчитав, что Платону самому бы заехать, а со мной он и подавно не справится.
– Зачем?
– Тяжело же.
– Тяжело, – соглашается Платон, сопя крутит педали и везёт нас в гору. – Что за жажда облегчить мужику ношу и взвалить её на себя?
– Ты злишься? – уточняю я, повернуться хочу и посмотреть на лицо Платона, но боюсь, развернусь и мы точно свалимся.
– Да я в бешенстве! Как вспомню про этого Белова, словно озверин проглотил. Лютый же упырь! Столько ездил на тебе, и ты позволяла. Со мной так не надо, я на своей женщине не езжу, сам везу. Видишь, вот, вывез, – выдыхает Платон, когда гора переходит в дорогу поровней.
– Я тебя услышала, я больше так не буду, – обещаю я и задумываюсь над своим поведением.
Всегда так себя вела. Старалась взвалить на себя побольше ответственности в отношениях. Стоило влюбиться и я забывала любить себя. Самое смешное, что невозможно было понять, где я этого нахваталась? В семье? Нет.
Мама и папа никогда так себя не вели. Мама не старалась взвалить на себя всё и как-то разгрузить отца. Папа, в свою очередь, делал то, чего ожидаешь от главы семьи. Он действительно был главой, хозяином в доме, а не паразитом вроде Белова.
Но почему я цеплялась ко всяким инфантильным маменькиным сынкам? Ведь до Белова был похожий тип Дима Никитин. Он не играл в азартные игры, даже работал, но как-то его устраивало, что я, будучи тогда ещё студенткой, оплачиваю наши развлечения, а он это позволял.
Что он мне дарил? Один раз розу на первом свидании и незадолго до расставания расщедрился на сникерс. Но я его, кажется, любила и даже не собиралась расходиться. Он сам меня бросил, переметнувшись к девушке постарше. Как-то даже встретила их вместе спустя год и уже с коляской.
Может просто после смерти папы в принципе хотела к кому-то привязаться? Не хватало мужского плеча. Маркелов плечо что надо. И пусть я сейчас могла перечислить по пунктам все его качества, за которые можно полюбить, а не как он, любит и сам даже не знает за что. Просто любит меня.
– Валерий Семёнович, ведро картошки продайте! – кричит Платон, притормаживая у калитки своей дачи.
Пока я думала, даже не заметила, как преодолели весь путь.
– Продам, как не продать, – соглашается сосед и озвучивает цену. – Двести рублей.
Я прикусываю губу, молчу о дровах и о том, что это несправедливо. Он дрова взял даром, даже украл! А ведро картошки продаёт. Ушлый дед. Хмурюсь, но ничего не говорю, потому что Платон не считает, что старик неправ и ему бы выставить счёт за дрова, а не картошку у него покупать.
– Ты чего? Обиделась? Не дуйся, – просит Платон, по-своему оценив мою хмурость.
Я киваю, не объясняя, чем недовольна, а потом и вовсе додумываю, что неправа. Сама тащила на себе здорового лба Белова, а старику дров пожалела.
– Зачем нам картошка? – спрашиваю у Платона и старательно улыбаюсь.
