– Запечём в печке, на углях. Любишь такую? – спрашивает Платон и смотрит на меня прищурившись, с какой-то детской улыбкой.
– Обожаю!
Забираем у соседа через забор ведро добротной картошки и возвращаемся в дом.
– Готовить на печке можно, а можно плитку достать. Чайник уже вскипел, – говорит Платон.
Он присаживается перед топкой и подбрасывает туда ещё несколько поленьев.
– Давай кофе попьём и потом прогуляемся? Здесь есть какие-то достопримечательности? – спрашиваю я и спешно добавляю: – Кроме убийственных покатушек с крутой горы.
– Есть, река, – улыбается Платон.
– Отлично, сходим на речку. Пешком, – утоняю я и Маркелов снова смеётся, радуясь, что у меня осталось такое впечатление от нашего катания на велосипеде.
За небольшим столом мы быстро пьём кофе с шоколадками и отправляемся на прогулку в лес к реке.
Мы оба идём молча, держимся за руки и любуемся красотами осеннего леса.
– Ого! Гляди, – внезапно призывает меня Платон и притягивает с тропинки к стволу упавшего дерева.
Я не сразу соображаю, что Платон хочет мне показать, но когда вижу, ойкаю и прячусь за его спину.
– Пойдём отсюда, – пищу я и пытаюсь оттащить любопытного Маркелова от опасной зверюги, что уселась на остаток ели. – Что это за тварь такая?
Я смотрю на здоровенный шип сантиметра в три торчащий из полосатой жопки и не верю, что в здешних краях водятся такие насекомые, таких размеров.
– Это шершень, – преспокойненько сообщает Платон, суясь чуть ли не лицом к этому монстру в мире летающих насекомых.
– Фу! Фу! Фу! – визжу я, когда эта мерзость неожиданно взлетает и громко тарахтя крыльями летит от нас в сторону. Слава богу, он не впивается своим шипом в светлый глаз Платона.
– Тише ты, всё, он улетел, спокойно, – успокаивает меня Платон, приобнимает и гладит по волосам.
– Я думала, что такая хрень водится только в Африке, это же как из Джуманджи, – делюсь впечатлениями и вздрагиваю снова и снова, пытаясь выкинуть из головы мысль, что это тварь в лесу не одна, есть ещё сотенка другая.
– У вас разве такие не водятся?
– Может и водятся, но я ни разу не видела.
– Значит, реально, глобальное потепление, – пожимает плечами Платон и мы снова идём к реке, правда, мне уже совсем туда не хочется. – Хотя, я думаю, что жару они не выносят. Ты знаешь, как шершней убивают пчёлы? Они облепляют его такого здоровенного своими маленькими тушками и начинают быстро нагонять температуру крыльями. Бяк-бяк и шершень склеивает ласты от повышенной температуры. Вот так-то.
– А ты слышал, как у него крылья тарахтят? Словно вертолёт, – снова меня передёрнуло.
Платон рассмеялся и спросил:
– Что, на велике с крутой горы уже не так уж и страшно?
– Да уж. Велик лайтово.
Под впечатлением от встречи с шершнем мы доходим до реки, я даже не успеваю услышать шум, как это обычно бывает. Перед глазами сразу предстаёт бурная, но узкая и каменистая река. Местами её поток разделяют надвое огромные валуны. Вода врезается в камни на приличной скорости и пенится, отчего кажется кучерявой.
Берега почти нет лишь небольшой пятачок от протоптанной дороги, у самых кромок русла по обе стороны густо растут ели. Те самые, голубые, в честь которых названа станция.
– Мрачновато, здесь как в фильме ужасов или в сказке, той её части где – делюсь я своим впечатлением.
– Просто солнце уже садится. Утром здесь повеселей, – улыбается Платон.
– Давай пойдём обратно, пока ещё видно всяких шершней, – прошу я.
Платон соглашается кивнув, но сначала притягивает меня к себе. От его сладких губ пахнет жареным арахисом из шоколадки и на языке вкус кофе. Мне нравится. Отвечаю на поцелуй, повиснув у Маркелова на шее.
– Давно мечтал поцеловать тебя именно возле этой речки, – признаётся Платон, едва отстранившись и глядя в глаза.
– Прям-таки мечтал, и именно меня? – спрашиваю с улыбкой, хотя уже минимум от двоих местных знаю, что до меня он сюда никого не возил.
А два человека за один день для столь немноголюдного места, это уже много.
– Да, – подтверждает Маркелов.
– Но почему я?
– Я же уже ответил, – усмехается Платон. – Не могу сказать почему, просто так хочу. Вот почему ты с Беловым не расставалась? Зачем терпела его выходки? За что его любила? – хмурится он, задавая неприятные вопросы.
– Я не знаю, я... А может, я его не любила? – спрашиваю у Платона, словно ему видней.
– Лучше уж любовь, чем мазохизм, – фыркает Маркелов и разворачивается к реке.
Мы стоим так немного в звенящем молчании и слушаем, как шумит вода и оба успокаиваемся, набираемся сил.
К нашему возвращению в домике на первом этаже настоящая Африка и я раздеваюсь до футболки. Сразу хочу начать готовить, и Платон приносит откуда-то из комнаты плитку.
– Не буду больше подкидывать, а то сауна получится. Бани, к сожалению, у нас на сегодня нет. Ну мы так, – пожимает плечами Маркелов.
– Почему? – удивляюсь я, ведь видела на участке баньку. Небольшая, но оно и хорошо, можно быстро натопить.
– Там полы давно сгнили. Надо было менять, а я всё откладывал и провалился по весне, – смеётся Платон и укладывает картошку в угли.
– Как?
