Я наблюдаю за веселящимися детьми и едва сдерживаю слёзы. Впервые мы здесь без Платона и сколько пробудем непонятно. Тоска накатывает такая, что если где-то в лесу сейчас завоет волк, я подхвачу.
Еле передвигая ноги по плохо протоптанной дороге, я догоняю детей только потому что они остановились и ждут меня.
– Саша, ну-ка, – строго говорит Ася брату и пытается забрать у меня сумку.
– Зачем это, я сама, – сопротивляюсь я, но сил нет даже на то, чтобы удержать ручки сумки в руках.
Дети отнимают у меня сумку и несут вдвоём, пока я плетусь позади, кусая губы. Меня охватывает страшное чувство беспомощности и тоска. Последняя способна убить всё прекрасное, что окружает нас. И завораживающий вид заснеженного леса, и шум бурной реки, даже смеющиеся дети, ничто уже не выглядит как прежде. Всё мрачное, угнетающие, со стойким ощущением что так быть не должно!
Мы идём, идём и чем меньше сил у меня остаётся, тем труднее и дольше ощущается эта дорога. Когда подходим к новому красивому забору, который Платон установил несколько лет назад, мне кажется, что дети очень устали и замёрзли как я. Но они веселы, у них румянец на щеках и их не колотит дрожь.
– Мам, открывай скорей! – торопит меня Ася, а я достала ключи и пытаюсь открыть, но защёлка с той стороны заела, тяну что есть силы ключ, а она не поддаётся.
– Не открывается, – произношу сорванным голосом, в глазах слёзы, а в горле встаёт болезненный ком.
Без Платона здесь всё не то и не так, и не описать словами, как я жалею, что послушалась его и поехала сюда.
– Дай мне, – Саша с серьёзным видом отстраняет меня от калитки, тянет за ключ со всеми своими детскими силами и всё у него получается. Калитка распахивается, и мы заходим на участок.
Дети, насидевшиеся в электричке, оставляют вещи на крыльце и продолжают игру в снежки уже здесь.
В доме, как и просил Платон, я первым делом включаю все обогреватели. Это слабо помогает, дом промёрз, давно не приезжали. Хотя, даже если бы мы приезжали неделю назад, он бы промёрз в любом случае.
Собираюсь с оставшимися силами и чисто на материнском инстинкте растапливаю печку. Ставлю на плитку кастрюлю с водой, чтобы приготовить детям ужин. Благо в шкафчике есть небольшой запас еды, макароны и тушёнка, сгущённое молоко. Сил на поход в магазин у меня точно нет. Не сегодня.
Дети за всё это время что я топлю печь и готовлю ужин, лишь несколько раз забегают в дом и снова на улицу гулять, хотя там уже начинает темнеть.
– Дети, ужинать! – зову их, когда всё готово, а я даже смогла накрыть им стол.
– Идём! – хором кричат в ответ Саша с Асей.
Всё в снегу, розовощёкие они забегают в дом, занося с собой морозный воздух. Я помогаю им раздеться и включив телевизор, сажусь наконец-то в кресло.
Любимое место мужа и плед, которым кресло накрыто пахнет Платоном. Его духами и дымом от тлеющих углей, на котором Платон в каждую нашу поездку сюда жарит мясо. Я стягиваю края пледа и укутываюсь в него, вдыхаю так глубоко, как только позволяют лёгкие.
– Мама, а ты? – интересуется Ася, увидев на столе только две тарелки с макаронами и две кружки с горячим чаем.
– Я уже поела, – нагло вру дочери, потому что, если снова скажу, что не хочу, Ася начнёт меня заставлять, как это обычно делаю я, когда дети плохо едят.
Детям неинтересен телевизор, после ужина они снова просятся погулять во дворе, и я отпускаю. У меня появляется возможность поплакать, ведь дети не увидят моих слёз, но я боюсь начинать. Понимаю, что остановиться буде сложно. Сдерживаюсь. Заставляю себя быть сильной, когда сил во мне остаётся лишь на мысли и дыхание.
Под монотонный голос ведущей я представляю, как всё разрешиться в нашу пользу, что Белов получит по заслугам, Платон не пострадает, и мы вернёмся домой. Будем все вместе, и все любимые, важные места перестанут навивать тоску.
Ася с Сашей прибегают домой все взмокшие от снега и мне приходится отставить свои переживания. Оставленные практически без присмотра дети могут и заболеть, а здесь нет даже элементарной аптеки. Поднимаюсь с кресла, но не могу расстаться с пледом, который дарит мне ощущение присутствия любимого мужа.
– Быстро переодевайтесь в сухое, пейте горячий чай и в кровати под одеяло, – командую я, проверяя обувь детей. – А лучше сразу под одеяло, там и чай попьёте.
У Аси обувь ещё ничего, слегка влажная, а у Сашки ботинки хоть выжимай. Полный провал как родителя, при Платоне такого никогда не было.
Я ставлю обувь детей сверху на полку над печкой и готовлю им чай. Одни переживания сменяются другими, но стоит нам всем лечь спать, как я снова мыслям возвращаюсь к Платону. Совсем не думаю про пакости Белова, и его причастность к возникшим проблемам, только про то, как муж нас заберёт отсюда совсем скоро.
Засыпаю лишь под утро и то благодаря двум предыдущим бессонным ночам. Просыпаюсь раньше детей, от холода. По полу тянется холодный воздух, пробирает даже через приличный матрас, но дети хорошо укрыты пуховыми одеялами, а мне нужно вставать, топить печку.
