Автоответчик сообщает, что абонента нет в сети и предлагает после звукового сигнала оставить голосовое сообщение. Я сбрасываю. И уже без вопросов следователю, звоню Яру. Он второй после меня, кто знает где сейчас Платон. Под гудки я допускаю запоздалую мысль, что муж будет ругаться, узнав, что я и дети снова в городе. Но до Яра я не могу дозвониться так же, как и до мужа. Остаётся Дашка, та точно знает, где Яр, но её номер я не набираю. Сообразив, что детей рядом нет, я обращаюсь снова к следователю:
– Где мой муж? И скажите уже наконец-то, куда мы едем?!
– Ваш муж в реанимации, туда и едем, – сухо сообщает следователь, ввергая меня в отрицание.
– Что значит в реанимации? Как? Зачем вы разрешили ему позвонить?! – спрашиваю зло, допустив глупую мысль, что это шуточка такая.
Чёрный юмор.
– Мне, кажется, вы близки к истерике. Нам до больницы ехать ещё три минуты, потерпите, гражданочка, – вздохнув изрекает Никоноров.
– Я близка к желанию убивать! Просто скажите мне, что с моим мужем? Он жив? – чеканю я вопросы, давая в себе мощнейшее желание завыть и действительно впасть в истерику.
– Жив, конечно, не в морге же, – усмехается Никоноров.
– Как вы так можете? – всхлипываю я чисто автоматические мысли вслух.
Мне уже плевать, как этот следователь может быть таким чёрствым. Да и вообще всё постороннее вытесняется мыслями про Платона, одна страшней другой. Я закрываю лицо ладонями и стараюсь дышать глубоко, не вижу момент, как Никоноров заезжает на территорию городской больницы скорой помощи.
Я иду по многочисленным коридорам и лестницам за следователем и понимаю, что, если бы не он, я бы заблудилась здесь.
И зачем мне это понимание здесь и сейчас?
У меня муж в реанимации, а до сознания медленно, но верно доходит, что из реанимации не все выкарабкиваются. В это же время я могу прочувствовать смысл выражения об ужасе, леденящем кровь. Мимо глаз проносятся длинные пустые коридоры, в голове проносятся дикие мысли про жизнь без мужа.
Ну как я без него? Как дети?
Вместе с этими мыслями Никоноров тормозит меня возле встречающего нас врача.
– Вот, супруга Маркелова, – следователь коротко представляет меня врачу.
От больничного запаха начинает мутить и всё плывёт перед глазами под бешеный стук сердца. Человеческий мотор разгоняется до предела, я неверными ногами отступаю в сторону, всё темнеет перед глазами пока сползаю по стене. На какое-то короткое время отключаюсь, прихожу в себя уже сидя на стуле. Никоноров хлопает по щекам противными мокрыми ладонями.
Собираюсь с силами и отпихиваю его, лишь бы прекратил.
– Вы как? Нормально? – строго интересуется следователь.
– Что с моим мужем? – мямлю я, от сухости во рту язык едва ли шевелится, и слабость запредельная не позволяет ничего с этим сделать.
– Может, не стоит? Вы же видите ей плохо, – чему-то сопротивляется мужчина в белом халате.
– Послушайте, вы делаете свою работу, я делаю свою работу! – сурово чеканит Никоноров.
– На мой вопрос ответят наконец? – подаю я настойчивый голос.
Врач со злостью суёт мне под нос вонючую ватку, пропитанную резким нашатырём. Один вздох бодрит лучше десятка кружек кофе.
– Ваш муж сейчас в стабильно тяжёлом состоянии. У него... – врач склоняет голову и вздохнув не отвечает, что с Платоном.
Каждая секунда этого молчания бьётся участившимся пульсом в висках. Чего же они тянут?! Возмущаюсь я про себя, вслух нет сил.
– Давйте в реанимацию пройдём, там вы всё увидите сами, – предлагает врач, так и не найдя в себе мужества сказать всё словами. – Потом, если у вас будут вопросы, я на них отвечу.
Никоноров помогает мне встать со стула и больше не отпускает. Так и ведёт под руку в палату реанимации. Через пелену слёз я вижу Платона и не понимаю, что это он. Не хочу верить, что это мой муж лежит без движения весь в трубках. И слишком белая кожа, на которой так отчётливо виднеются россыпью багряные мелкие порезы, а у моего мужа не такая кожа. Отрицание спадает, когда взглядом цепляюсь за обручальное кольцо на безымянном пальце.
Я узнаю это кольцо из тысячи, из миллиона. Сама надевала, сама тысячу раз крутила его на пальце мужа, засыпая под боком.
– Что с ним? – всхлипываю я, стараясь держаться вдалеке.
– Ваш супруг пострадал при взрыве на объекте. Правая нога сильно пострадала и нам не удалось её сохранить. Есть ещё ряд травм, но они не представляют угрозы для жизни. Вашего мужа ввели в искусственную кому, чтобы снизить риски болевого шока, – врач начинает сыпать терминами непонятными мне, что-то объяснять, но я не могу его слушать из-за шума в ушах.
Он настаёт сразу же, как только услышав слова врача о ноге, смотрю на ноги мужа. Не могу и не хочу верить, что с ним такое могло случиться.
Как?
За что?
– Пойдёмте, – тянет меня за руку следователь и я иду.
Не могу соображать. Всё дрожит внутри и снаружи, а оказывается, это меня трясёт как Каштанку на помойке.
Снова я оказываюсь в машине следователя. Не понимаю как, не помню, как села даже. В голове лишь вопрос, как же Платон будет без ноги?
