Если человек с «из детства» плавно не перетёк в юность, а потом во взрослую жизнь, он вместо взрослой жизни в детстве и останется. Или стразу станет старым. Маленькой старушечкой, к примеру. Там, где Линда росла девочек в тринадцать лет могли запросто выдать замуж, и никто ни разу за педофилию к ответственности не призывался. Это у них гордо именовалось «национальными традициями». Линду в тринадцать замуж не взяли, к русскоязычным в «братской республике» относились настороженно, но в силу ряда причин подростком нормально побыть она всё равно не успела. Зато теперь здесь, в Киеве, без родителей и без мужа в рваных штанах и в свитере с железками прямо в туалете на себя и напяленном, она себя ощущала богиней. Дух бесшабашной весёлости и полной безнаказанности обуял червяка, так никогда не ставшего куколкой.
Дорожка для прилетевших, отгороженная от всего терминала, ослепила её своим блеском. В самом конце были выставлены и горели огромные софиты в ожидании её – Линды. «Вот это я! Ну я даю! Ковровая тряпка и дефиле в Каннах – жалкое подобие моего триумфального шествия. Моё прибытие похоже на въезд, точнее на вход Клеопатры в Рим!», – Линда шла по проходу, задрав голову, и все смотрели только на неё. Камеры работали, телевизионщики снимали, она шла… шла… Её снимали, снимали, она всё шла, шла. Уже поравнялась со съёмочной группой, крупно оскалилась в объектив, её снимали, она шла… Шла, шла, прошла мимо ещё одного объектива, он даже не повернулся в её строну, всё снимал и снимал ковровую дорожку и людей на ней. На Линду никто из них даже не обратил внимания. Она сошла с дорожки, почти вышла из терминала. Вот тут, наконец, её бросились душить в объятиях. Целующимися оказались таксисты и частники, обещавшие практически жениться на ней за «совершенно символическую оплату». Линда немного опешила и чуть было не согласилась «и в горе и в радости», но взяв себя в руки, и отодрав от груди очередного прильнувшего к ней настырного извозчика, подошла к кому-то из съёмочной группы, к кому она даже не поняла. От волнения Линда различала только тёмные силуэты движущихся людей.
– Чего стоим-с, кого ждём-с? – Обратилась она к первой попавшейся тени.
– Проходите, девушка, вы же видите – идёт съёмка! – Тень оказалась не очень любезной.
– Ну, так снимайте кого положено! – Это уже ниже пояса! И не узнали, и не понимают своей оплошности, и… и… и Клеопатры так по Римам не ездють, а посему они могут обидеться и улететь обратно в свои Салоники! Тоже мне профессионалы недобитые! Я тут иду, иду такая вся, такая вся…
Линда чуть не разревелась, но вспомнив, что глаза у неё свежее накрашены только тихо хлюпнула носом.
– А-а-а! – Нелюбезная тень метнулась к другой тени, – Мы не ту снимали! Вон она! – Теперь тень крепко держала её за «удочку», за ручку чемодана с колёсиками, – Камера! Андрей! Куда пошёл?! Вот это – она! Давай, давай!.. Ой!.. – Силуэт явно безумно страдал, – Вы бы не могли вернуться обратно и снова выйти?! Вот чтоб двери разъехались, и вы бы появились изнутри. Мы вас смотрели в «одноклассниках» и совсем другой представляли! А я ещё вас заметила краем глаза и подумала – кого мы ждём?! Вот бы нам такая колоритная попалась, как эта девушка, а то сейчас прилетит чёрти-что… Выйдете, пожалуйста ещё раз, и вот тут пройдите, а?
– Бога ради, хоть всю жизнь!
«Клеопатра» пошла обратно в зал прилёта, и двери, выпускающие людей только в одну сторону, волшебно открылись перед ней.
Ну, уж Линда теперь извертелась на пупе! Она и шла, и улыбалась, и махала, и кивала таксистам, и подмигивала частникам, как старым знакомым, посылая им воздушные поцелуи; и даже на грузинском отогнала двух бывших соотечественников, прилепившихся к ней сзади и жуть как хотевших попасть в «кино». Грузины при звуках понятной речи, без малейшего акцента быстренько объяснившей им, почему «именно» не стоило бы «господам» демонстрировать «рыльца» своих «пестиков» в кадре, так и остались стоять с открытыми ртами и в «кино» больше не лезли.
– Всё! Снято!
Тёмно-синяя «газель» с огромными вензелями логотипа «Новая мамка», канал «Орион» стояла на самой проезжей части дороги. Многочисленные легковушки её осторожно объезжали, и ни один водитель даже не плюнул в сторону припаркованной с понтом машины. «Видать, тут очень круто схвачено!», – В очередной раз восхитилась Линда.
Солнце давно закатилось за голый лес. Стало темнеть, и с каждой минутой картины вокруг становились всё мрачнее.
Первые восторги растворились в закате дня. Теперь в машине было блекло и тихо. Казалось, съёмочная группа задремала. Они не разговаривали ни с Линдой, ни друг с другом. И это было странно. В Греции люди на столько общительные, что иной раз кажется, что все друг с другом давно знакомы.
