– И остается предположить одно – Нерецкий не просто уехал по делам, а скрывается вместе с любовницей и на квартире своей не появляется. Отчего скрывается – догадаться можно: боится. А коли и любовницу прячет, значит, для страха есть основания нешуточные. Майков же полагает, что рано или поздно Нерецкий вернется на квартиру. Подумай – он устроил так, что на смену его человеку пришел другой, уверен, будет и третий, чтобы круглые сутки караулить беглеца. Чем же он Майкову насолил? – задал риторический вопрос Новиков.
– Мне это сильно не нравится, – отвечал Михайлов. – И сдается, что в таком случае Нерецкий нужен нам самим. Я бы задал ему кое-какие вопросы.
– А как его изловить?
– Чертова нога… – Пока Новиков и Родька ходили к Усову, Михайлов пробовал ходить по комнате и даже по коридору. Трость оказалась удобная, надежная, но ощущения были пренеприятные. Затевать длительные пешие прогулки было рановато.
– Слушай, Новиков, у тебя пистолеты есть?
Родька, которого еще не выставили, насторожился.
– Есть, конечно. Добрые, тульского дела.
– Дай Усову. Обращаться с ними он уж точно умеет. Мало ли что?
– Умеет – да не сумеет.
– Как «не сумеет»? – удивился Родька.
Мужчины переглянулись. Они разом вспомнили собственную юность, когда казалось, что выпалить во врага очень даже легко.
– Ну, починить и зарядить пистолет он может, а в цель стрелять не обучен, – неуклюже извернулся Новиков. – Вот что, Алешка, я подумал. Лучше мне самому с Усовым там ночью побыть. Коли Нерецкий прячется, а для чего-то все же должен прийти, то явится он скорее всего ночью. Вдвоем мы уж как-нибудь справимся и уведем его.
– Далеко ли от того места Мойка? – вдруг спросил Михайлов.
– Да, пожалуй, недалеко.
– Ходить я споро еще не могу, но сидеть могу отменно! – воскликнул Михайлов. – Нужно нанять лодочника! Я буду ждать вас в лодке! До лодки уж как-нибудь доплетусь!
– Дотащу, – обещал Новиков.
– И я, и я! – заблажил Родька.
– Брысь под лавку, – преспокойно приказал Михайлов. – Еще вторую конечность мне поломай! Так что лодка нужна порядочная. Ищи с двумя гребцами.
– Коли что, сам сяду на весла, – кивнул Новиков.
– Понадобится – и сядешь.
– А без меня никак нельзя! Это ж я видел, кто вас в каюту на себе приволок! – вспомнил Родька. – Ну, возьмите! Я пригожусь! И у меня левая рука сломана, а пистолет, чай, в правой держат!
– Нет и нет, – ответили ему.
Расставшись с Корсаковым, Ероха стал думать горькую думу.
Он подвел человека, который единственный ему поверил. С одной стороны, это было ужасно, Змаевич уже ушел в плаванье, а с другой – теперь Ероха знал, куда и кому собственными руками отнес злополучное письмо.
Алексей Андреевич Ржевский был человеком в столице известным и с отменной репутацией. Успел послужить в лейб-гвардии, потом оставил военную стезю, где и без него молодцов хватало, а его светлый разум нуждался в ином употреблении. Кроме того, Ржевский был сочинителем.
Печатать свои вирши и басни он начал в двадцать три года и не на шутку увлекся поэзией. Сдружившись с поэтом Михаилом Херасковым, который, будучи его четырьмя годами старше, уже был знаменит, хотя и не в такой мере, как Александр Сумароков, и собрал вокруг себя молодые дарования, Ржевский взялся строчить стихи для журналов «Полезное увеселение» и «Свободные часы». Стихи были удачны – сам Сумароков их одобрял. Когда Ржевский позднее посчитал свои труды тех лет, то вышло, что за год печаталось обыкновенно более полусотни его занятных опусов. Но бурное увлечение стихотворством уложилось в четыре года – далее Ржевский не столь писал, сколь пописывал для собственного удовольствия, хотя дружил с Дмитриевым и Державиным.
Его служебная карьера складывалась отменно, и даже свое поэтическое дарование он умудрился поставить на службу карьере – хотя писал совершенно искренне. Когда после смерти государыни Елизаветы Петровны царем стал ее племянник Петр Федорович, гвардия впала в недоумение – царя ждали, готовы были его приветствовать, но его затеи и выходки смущали. Ржевский написал в честь императора две оды, но вскоре разочаровался в Петре и примкнул к будущим участникам «шелковой революции». Следующая его ода была уже посвящена восшествию на престол государыни Екатерины.
Позднее он участвовал в комиссии о сочинении проекта нового Уложения как депутат от города Воротынска Московской губернии, это было в 1767 году; затем более двух лет был вице-директором Академии наук, вскоре сделался президентом Медицинской коллегии, в тридцать шесть лет стал сенатором с производством в чин тайного советника, два года спустя был удостоен ордена Святой Анны.
При этом он продолжал понемногу творить: сочинив драму из древней русской жизни «Смердий и Прелеста», устроил так, что она через три года с успехом была поставлена на придворном театре.
Именно этого человека предпочла прочим кавалерам совсем юная Глафира Алымова, вовсе не беспокоясь, что он, при всех своих чинах, был небогат. Она угадала в нем иное богатство, – он смог сделать ее счастливой.
