Разумеется, всего жизнеописания господина Ржевского Ероха не знал, но слыхал, что тот – человек порядочный. Можно было рассчитывать, что он выслушает трагикомическую историю с письмом и даже вернет его. Набравшись мужества, Ероха пошел в Итальянскую.
Когда он приносил письмо, его приняли куда лучше: ясно было, что странный человек в матросской шапке, заглянув на несколько минут, хочет одного – избавиться от своей ноши. Когда тот же человек стал домогаться встречи с хозяином дома, ему объяснили, что хозяин отъехал, когда вернется – неведомо, а ждать в сенях нельзя.
Ероха полдня околачивался у дома Ржевских, но отходил по нужде и проворонил Алексея Андреевича. Тот пообедал с семьей и опять укатил.
Ерохина планида в небесах наслаждалась собственной гнусностью и ехидством.
– Долбать мой сизый череп… – проворчал Ероха, в пятый, не то шестой раз поняв, что Ржевский опять от него ускользнул.
Обстоятельства прямо-таки подталкивали в спину: ступай, раб Божий, в кабак и залей горе вином! Еще кафтанец можно пропить! А потом – да хоть бы и на паперть, пьющего человека в России жалеют и кусок хлеба всегда подадут. Да и забыть навеки про флот…
Однако забыть он не мог. Флот обидел Ероху – без него ушел на войну. Это было жестоко и несправедливо – он действительно хотел воевать, в любом чине, хоть котел на камбузе драить. Но эскадра снялась с якоря без Ерохи. Последняя возможность стать человеком растаяла в тумане и скрылась за окоемом.
Плохо было бывшему мичману, очень плохо. Он выхаживал свое скверное настроение взад-вперед по Итальянской. Он видел, что главный шанс проворонен, остался шанс махонький – хоть как-то исправить зло, им совершенное, чтобы не вышло, что он отплатил Змаевичу пакостью за хорошее отношение. Не так уж много людей соглашалось теперь считать Ероху человеком – вон, Майков и вовсе в покойники записал…
Меж тем небо затянуло тучами. Пошел мелкий дождь, и Ероха чертыхнулся – промокнуть ему вовсе не хотелось. И тут же свершилось чудо – ноги принесли Ероху к дверям дома Ржевских как раз в тот момент, как у них остановился экипаж и отворилась дверца.
Бывший мичман не знал сенатора в лицо, но как-то догадался – такое тонкое, умное, большеглазое лицо кому попало принадлежать не может. И кинулся наперерез с криком:
– Господин Ржевский, стойте!
– Кто вы, сударь? – спокойно спросил Алексей Андреевич. – Что вам угодно?
– Я отставной мичман Ерофеев, к вашим услугам, – отвечал Ероха. – Я должен просить вас о некоторой помощи…
– Двух копеек вам достаточно?
Голос Ржевского был холодно-снисходителен.
– Да нет же, сударь, я не желаю денег! Я прошу лишь уделить мне пять минут!
– Любопытно. Особа, не желающая денег. Хорошо, взойдем в сени.
В сенях Ржевский снял треуголку и отдал лакею. Лакей, видя, что этот странный человек – хозяйский гость, протянул руку за головным убором, но Ероха эту руку отвел. И тут же на отцовский голос выбежали дети.
– Стойте, не подходите к гостю, – велел им отец. – И вы, сударь, к детям не приближайтесь. Говорите, что надобно, и уходите.
Ероха растерялся. Ржевский, по виду – человек мягкий и спокойный, умел говорить таким повелительным тоном, что захотелось, пятясь, убраться из сеней на лестницу. На помощь ему, сам того не желая, пришел пожилой лакей.
– Ишь, ходят, паршу свою по домам разносят! – негромко сказал он с презрением.
– Да нет же! – воскликнул Ероха. – Нет у меня никакой парши! И сорвал с головы шапку. Под шапкой был тот самый сизый череп, уже покрывшийся черной щетиной.
– А чего башку обрил? – спросил лакей. – Дозвольте, барин, спустить прощелыгу с лестницы!
– Господин Ржевский! Выслушайте, христа ради! – и Ероха бухнулся на колени.
– Тут не богадельня и не приют для умалишенных, – отреагировал на это Ржевский. – Выставь его, Савелий!
– Господин Ржевский! Я принес вам письмо от Корсакова!
– Как, еще одно?
– Да нет же – то, первое! Господин Ржевский, это письмо ввергло меня в беду, выслушайте, ради бога, только вы можете мне помочь!
– Известно ли вам, как это письмо попало к Корсакову?
– Да! Известно!
– Встаньте. Савелий, уведи ребятишек. Я прямо в сенях с вами и побеседую.
Савелий, выросший вместе с барином, пользовался в доме едва ли не меньшим авторитетом и тут же увел детей.
– Итак, кто отправитель письма?
– Господин Змаевич, что служит на «Дерись» в чине мичмана, – отрапортовал Ероха.
– Отчего оно оказалось у Корсакова? Из его записки я понял, что это какая-то нелепая случайность.
– Не случайность, а я – я во всем виноват, – признался Ероха. – Меня просили доставить это письмо господину Нерецкому, а я… – И он вкратце рассказал свои похождения.
– Теперь кое-что становится ясно, – сказал Ржевский. – Итак, сударь, вы хотите, чтобы я отдал вам это письмо, а вы передали его господину Нерецкому?
– Да, ваше превосходительство. Я обещал Змаевичу, что передам, и вот… хочу сдержать слово…
– Господин Ерофеев, как вышло, что вы оставили флот?
– Я чуть не спился, – честно признался Ероха, – и меня выгнали.
– Это ж как надо пить, чтобы из флота выгнали?
– Много надо пить…
