– И хотите сдержать слово? Впервые за все то время, что на берег сошли?
– Да… Змаевич поверил мне, взял меня на «Дерись», а эскадра без меня ушла…
– Так… Теперь извольте отвечать на мои вопросы четко и без душевных томлений. Что вам сказал Змаевич про это письмо?
– Сказал – надобно доставить.
– Вручил пакет и отправил вас с ним в столицу?
– Да, ваше превосходительство.
– Ни слова о том, что в письме, не сказал?
– Нет, ваше превосходительство.
– И вы сами ни о чем не могли догадаться?
– Нет, ваше превосходительство.
– И ничего не должны были передать Нерецкому на словах?
– Нет, ничего.
– Сказал ли Змаевич, каким должен быть ответ Нерецкого? Просто два слова – мол, получено, – или следует дожидаться записки? Или Нерецкий что-то скажет, а вам следует запомнить?
Ероха пожал плечами.
– Нет, просто велел дождаться ответа.
– И о том, что это двойной пакет, вам также неизвестно?
– Как это – двойной?
– В нем послание, адресованное некому Vox Dei, и при сем послании – особый конверт с бумагами и неким предметом. То есть мне-то достался тройной пакет – ваш друг Корсаков завернул двойной в свою бумагу, приложив записку, и надписал. Но вот в чем беда – отдать вам, господин Ерофеев, послание для Нерецкого я не могу. Не возмущайтесь… и пройдемте-ка лучше в кабинет…
Кабинет Ржевского был невелик, вся его библиотека помещалась в соседнем помещении. Мебель там стояла скромная – два кресла с прямыми спинками, русской работы, обитые темной однотонной тканью, бюро-цилиндр со скромной бронзовой отделкой, аналой для чтения громоздких фолиантов, рабочий стол с красивым бронзовым письменным прибором. На столе был легкий беспорядок – стопка чистых листов лежала веером.
Сенатор усмехнулся, поправил ее, закрыл обе двери, помолчал, прислушиваясь, не ходит ли кто по коридору, и тогда лишь заговорил.
– В пакете были бумаги, которые, возможно, доказывают, что некоторые наши морские офицеры изменили присяге. Поэтому Корсаков и прислал мне его. Поэтому я не могу вам его отдать – дело чересчур серьезное. Я не давал этим бумагам хода, потому что не знал многих подробностей, а спросить у Нерецкого не мог – он еще не вернулся из Москвы. Но он вскоре должен вернуться…
– А мне-то как же быть? – спросил в растерянности Ероха. – Ведь единственное судно, куда я могу вернуться, где меня бы приняли, это – «Дерись»…
– Вы полагаете, что можете вернуться во флот? И что вас оттуда не выгонят после первого же запоя? – без всякой деликатности полюбопытствовал Ржевский.
– Я хочу вернуться. Я крест пропил, я о флоте забыл… но как узнал, что война, словно острым ножом по сердцу провели! Я же присягу приносил! Ваше превосходительство, отдайте мне пакет! – взмолился Ероха. – Для себя прикажите с бумаг копии снять, а пакет – мне! То бишь Нерецкому!
– Не говорите глупостей. Копии!.. Ничего умнее не придумали? Пока не вернется Нерецкий и не даст мне объяснения…
Ржевский замолчал. И то, о чем он задумался, вряд ли было очень приятным.
– Когда, говорите, вам вручили сей пакет?
– Неделю назад, кажись, – кое-как посчитав дни, отвечал Ероха.
– Предполагалось, что вы его отдадите и сразу вернетесь на «Дерись»? В тот же день?
– На другой день. В тот же я не успевал.
– Так… Мог ли Змаевич, видя, что вы не возвращаетесь, послать другого человека, чтобы разведал, что с вами стряслось? Не знаете? Говорю вам, бумаги важные!
– Мог, поди.
– И тот человек, вернувшись, доложил, что Нерецкий исчез, а куда вы подевались – и вовсе непонятно?
– Скорее всего так.
– Да не возможно – а так оно и было! То, что пропали вы, – чушь, безделица. А что неизвестно, где болтается пакет с важными бумагами, – это Змаевича должно было сильно обеспокоить. Ох, задали вы, сударь, задачку… Как же быть?..
– Ваше превосходительство, вы можете располагать мною, – сказал Ероха. – Если по моей вине стряслась беда…
– Нет, сдается, еще не стряслась, я бы знал… Вот что. Каким ремеслом вы сейчас кормитесь?
– Да никаким. Одно у меня ремесло – море, и того по дурости лишился.
– Где вы живете?
– Нигде я не живу. То бишь ночую под лодками…
– Оно и видно… А голову для чего обрили? От вшей избавлялись?
– Нет… Чтобы с судна никуда не уходить, пока волосы не отрастут… а то сойдешь на берег – и пропал, а с такой-то куафюрой… думал – сам себя стыдом от водки удержу… Да что стыд!..
Ржевский внимательно посмотрел на Ероху.
– Понятие стыда вам, стало быть, известно… Зрение у вас, как у всякого моряка, должно быть отменное. Дураком я вас бы не назвал… Слушайте, я дам вам шанс снова устроить свою жизнь. Но это будет уж последний шанс, не справитесь, сударь, – так и помрете зимой под лодкой.
– Как это – устроить жизнь?
– Помогу вернуться во флот, коли угодно. Раз уж вы заявились ко мне, то знаете, что я имею разнообразные связи.
Ероха разинул рот. Он понимал, что Ржевский не шутит. И в душе у него все вскипело, забурлило, перемешалось. Надежда воспряла!
– Я все сделаю! – воскликнул он.
