– Этого мы уж никогда не узнаем. Ну да ладно… пусть балуется… Я Сашенька, нелюбимой дочкой была, мать меня, родивши, до года и видеть не желала – так совпало, что чуть ли не разом я родилась, а батюшка мой умер. Меня монашка растила, злющая – боже упаси. Шести лет не было, когда в Смольный привезли. Не дай боже, чтобы и мои вдруг ощутили, что не любимы…
Александра задумалась – до чего ж по-разному делит Господь меж людьми способность к любви. Глафире Ржевской досталось много, Александре Денисовой – не понять, много или мало, потому что случая явить всю свою любовь в жизни, кажется, еще не выпадало. Покойный муж был добр к ней – ну и она ему добрым отношением платила, но не любовью взахлеб, до умопомрачения. Потом то, что было, она бы тоже любовью не назвала – так, пробовала себя в необычных для нее жизненных обстоятельствах и пыталась понять, что есть отношения между мужчиной и женщиной. Любить своих будущих детей заранее, как это случается с молодыми женами, тоже не умела – не проснулось в ней это чувство.
А вот что она воистину любила – так это красоту во всех ее проявлениях, будь то цветы, картины, безупречное тело атлета, и дивный голос, за которым можно хоть на край света пойти без раздумий…
Ржевская пригласила отобедать, но Александра решила ехать домой – что-то ей не давало покоя; возможно, связанное с перстеньком; какое-то предвестие обручения…
Она вернулась и спросила у Фроси, чем заняты девицы. Фрося отвечала: повадились бегать на конюшню, чтобы играть с котятами, поскольку в монастыре, где их науками чуть не уморили, котят не было. Александра усмехнулась – как дети малые… Впрочем, и пушистые котятки достойны любви, очень уж трогательны и красивы…
Старый лакей Ильич, доживавший век на стуле в сенях, порой даже штопавший там чулки, и годный лишь на то, чтобы докладывать о гостях, явился со словами:
– Некий господин, матушка-барыня, прикажете принять?
– А по прозванию?
– Сказывал, да я…
– Проси! – уже предчувствуя, кто это, приказала Александра.
И он ворвался, пробежал четыре шага навстречу, упал на колени, обнял ее за бедра, прижался лицом к полосатому жесткому атласу утреннего платья для визитов.
– Я думал, никогда до тебя не доеду…
– Да встань ты, христа ради, встань, горе ты мое, сядь в кресла, поднимись… – твердила Александра, сжимая его плечи цепкими пальцами. – Ну, что ты, в самом деле?.. Что с тобой, что случилось?
Нерецкий дрожал, эта дрожь передалась ей.
– Я две ночи не спал, гадкий постоялый двор, клопы с пуговицу, лошадей нет, курьеры забрали, я отравился, – бессвязно говорил он, – я об одном мечтал – к тебе, к тебе…
– Ты прямо с дороги? Фрося, Танюшка! Велите на поварне воду греть! В двух котлах! Кофей сию минуту сюда! Возьмите у Гришки или у Тимошки чистое исподнее! Фрося, достань большие полотенца!
Она заставила Нерецкого подняться и сама стала расстегивать ему дорожный редингот.
– Какое счастье, я – здесь, я – у тебя, думал – не доеду вовеки…
– Погоди, Денис! Разувайся, кидай все на пол… Ильич, никого не принимать! Танюшка, прибери!.. О Господи, я с ума сошла. Пусть все несут в мою уборную, и воду, и турецкий таз! Фроська! Сгреби там мои юбки, сунь куда-нибудь!
Нерецкий улыбался, как радостное дитя, и счастлив был неимоверно, что его взяли за руку, ведут, устраивают поудобнее, и глядел в глаза, и во взгляде была истинная любовь.
Разумеется, ни он, ни Александра не заметили, как в дверях появилась Мавруша. Появилась, выглянула из-за плеча Авдотьи, притащившей таз, беззвучно ахнула и тут же исчезла.
– Ты и дома еще не бывал? – спросила Александра, когда он, наскоро вымытый, с мокрой головой, закутанный в простыню, сидел на ее постели.
– Нет, я ж говорю, была одна мысль – к тебе, к тебе…
Мысль ее радовала, да только хотелось разобраться с той женщиной, что жила в его квартире на Второй Мещанской.
Заглянула горничная, но дальше порога идти не осмелилась.
– Чего тебе, Фрося? – спросила Александра.
– Барыня-голубушка, извольте сюда, я на ушко… – и, отведя Александру на несколько шагов, горничная прошептала: – Не знаем, как и быть, барышня на конюшне, на самом сеновале лежит и плачет в три ручья. Пробовали подходить – грозится, что в монастырь уйдет.
– Мавренька?
– Да. Как с ней быть?
– Это она уж не впервые в обитель просится. Поревет и к ужину перестанет.
Причину рева Александра отлично понимала – ревность, обычная ревность. Мавруша видела, как Нерецкий обнимает Сашетту, и не могла этого перенести. И не раз еще увидит! Вот, пожалуй, и предлог, чтобы переселить ее к тетке Федосье Сергеевне. Тетка ядовита, как лесная гадюка, но такие вещи понимает.
– Ты, чай, голоден? – спросила Александра.
– Я? Да, наверно… – он улыбнулся трогательной своей, почти детской улыбкой. – Я не могу есть на постоялых дворах. Отравившись, сутки голодал, пока в себя не пришел.
