– Отравился? А я вот велю сварить тебе сарацинского пшена! Маменька все не могла понять, отчего оно сарацинское. А потом мне это название даже больше понравилось, чем «рис». Но оно долго разваривается… А говяжьи котлеты будешь? Я повара наняла, он четырежды в неделю приходит, котлеты ему удаются, а вчера еще сига с яйцами стряпал, что осталось – на леднике лежит, сейчас велю принести! Да, и маленькие расстегаи остались!
– Можно и сига, можно и расстегаи… – отвечал Нерецкий, держа Александру за руки, глядя в глаза, и слова утратили свой житейский смысл, теперь они все одно означали: люблю, люблю, люблю…
Александра чуть было сгоряча не приказала тащить большой стол в спальню. Одумалась, рассмеялась; оставив Нерецкого в спальне, чтобы мог спокойно натянуть хоть исподнее и завернуться в ее теплый зимний шлафрок, вышла, велела подавать кушанье в столовой, звать девиц. Тут обнаружилось, что Мавруша еще сидит на сеновале, а вот Поликсены нет.
– Как это – нет? Всюду смотрели?
– Всюду, барыня-голубушка, – отвечала приставленная к Мавруше красавица Павла. Она по натуре была честна, и мало ли, что с прежним хозяином проказничала, у Александры вела себя пристойно, коли сказала «всюду» – так оно и было.
– На конюшне? Может, Мавреньку утешает?
– И там нет, и на чердаке нет.
– Матушка-барыня, беда! – заголосила на поварне Авдотья. – Я сига на окошко выставила, на минутку всего, во двор блюдо свалилось! Как ветром сдуло! И кошки его жрут!
Александра поспешила на поварню – смотреть, что сию минуту может быть сервировано, кроме злосчастного сига. И мысли о Поликсене оказались вытеснены напрочь.
Поев, Нерецкий затосковал.
– Что случилось, Денис? – спросила Александра. – Что тебя смущает?
– Я должен идти домой… то есть сходить домой, ненадолго… совсем ненадолго!.. – выпалил он, словно испугавшись беспокойства Александры. Да и было чего – когда она сдвигала черные брови, лицо делалось не задумчивым, а опасным.
«Так, – подумала Александра, – вспомнил о сожительнице! Долгонько вспоминал! Стоило бы проверить, чьи чары сильнее…»
– А надо ли? – спросила она. – Тут у тебя все необходимое есть. Завтра пошлем моего Гришку, ты дашь ему ключ, он твое имущество соберет и принесет.
– Нет, нет… – твердил Нерецкий. – Нельзя… прости…
– Да за что же? – Александра прижалась к его плечу. – Чем ты мне грешен?
– Ох, много чем…
– Ну так скажи. Может, твой грех тебе лишь мерещится?
– Нет, Сашетта, не мерещится.
– Послушай, коли ты любишь меня, – мы с любой твоей бедой управимся. Я уже почти отыскала ту кормилицу, что приставили к тому младенцу. Это дело двух дней – встретиться с ней и раздобыть твое письмо.
– Неужто?
– Да я только этим и занималась, пока ты ездил в Москву! Я же обещала!
– Ты – чудо, ты мой ангел-хранитель…
Александра поняла, что ее избранник вот-вот заговорит о нерушимой преграде.
– Просто я люблю тебя. А ты – ты любишь ли меня?
– Я тебя люблю, – очень отчетливо произнес он, – только тебя, но я должен тебе признаться… Есть другая женщина, я жил с ней и не могу ее бросить… вот так…
Он сказал «не могу бросить», но Александра услышала «придумай что-нибудь, чтобы мне с ней расстаться».
– Нет, конечно, – кивнула она, – мы что-нибудь придумаем… – При этом она отлично сознавала, что придумывать придется ей самой.
– Я страшно, безумно виноват перед ней… Я не должен был ее губить…
– Как это было? – помолчав, спросила Александра.
– Она прибежала ко мне ночью, бросилась на шею, плакала, говорила о своей любви, и я… я не мог устоять… – признался Нерецкий. – Ведь и я был влюблен, страстен…
Александра вздохнула – такая мужская логика была ей понятна, однако сложно было сочинить оправдание для любимого, и это ее раздражало.
– А потом?
– Потом я хотел с ней повенчаться, нас отказались венчать – на том основании, что мы по крови дальняя родня. Мне и на ум это не шло, я привык, что в Италии и кузенов венчают…
– Значит, напрочь забыл, что ты – в России, и что она твоя родственница? – изумившись, спросила Александра. – Думал, что если хорошенько попросишь священника, то он сжалится и обвенчает?
– Ни на что я не надеялся… Думал – Господь милостив…
– Понятно.
– Нет, Сашетта, милая, все бы как-то образовалось! – видя, что любимая хмурился, закричал Нерецкий. – Я бы уехал обратно в Италию, увез бы ее с собой! Не мог же я ее везти такой… не совсем здоровой!.. Но я встретил тебя – и понял, что могу любить только тебя. Она – дитя, она влюбилась в первого, кто ей показался привлекательным, и это чувство – оно не любовь, поверь мне, ей только почудилось, будто любит! А ты… твоя любовь… ты для меня – все, весь мир, понимаешь?
Она покачала головой. Нерецкий не лгал – он, возможно, никогда не лгал, просто им владели прекрасные порывы, как маленьким Павлушкой…
Александра покрутила железный перстенек на пальце. Он все же был великоват для среднего, а носить кольца на указательном она не любила.
Нерецкий сник, повесил голову, потом нерешительно коснулся пальцами руки Сашетты, словно бы слова уже иссякли и лишь прикосновение могло молить о прощении.
