– Очумел, коли с тобой столько лет живу и до сих пор не выгнал, – отвечал он. – Собирай свое тряпье и выметайся к чертовой матери!
– Ты кого, ты меня гонишь?
– Тебя.
– Жену свою?
– Пошла вон, пока я тебя через забор не перекинул. К нам дитя в дом, а ты гонишь? Додумалась! Пошла, пошла, долго я твои затеи терпел… И вы убирайтесь, гостюшки дорогие.
Мещанки, что привели Поликсену, глядели на здоровенного хозяина с восторгом.
Первой опомнилась монахиня. Она выбежала из сада так, словно за ней собаки гнались. Толстуха и третья гостья, по виду – немолодая купеческая вдова, поспешили следом, не оборачиваясь.
– Ведите ее, – распорядился мужчина, – да осторожнее. Вот тут ступенечка чуть качается… за мной ступайте…
Он привел Поликсену и женщин в неприбранную спальню, сдернул с кровати несвежую простыню и вдруг оторвал от нее еще чистый край.
– Вот, утрите личико. Ты, сударыня, не бойся… Надо же – дитятко обидеть… Погоди, я сейчас… – Он быстро вышел, бойкая мещанка выскочила следом, а две ее подруги усадили Поликсену на кровать.
– Каково тебе? – спросили ее. – Промеж ног схватывает? Вот тут тянет, тут – давит? Спинка болит?
– Да… – прошептала Поликсена.
– Рожает… Ахти мне, рожает!
– А что Андрей Федорович сказал? Божий, божий человек!
– Он про мужа сказал!
– Ну, и муж появится во благовременье. Чай, ищет ее уже у всех соседок! Ну-ка, рассупоним ее, платье снимем… Потерпи, красавица… Это первый у тебя?..
– Ой, ой, матушки мои, что творит! – закричала, вернувшись, бойкая мещанка. – Сундук в окно вытолкнул! Сундук-то развалился! Платьица, туфельки в окошко летят! И шубка, и платочки!
– Ему обратно ее придется принять, жена все-таки. Ну-ка, Феклушка, беги живо за Карповной, скажи – первородка.
Поликсена, освобожденная от платья и уложенная, прислушивалась к себе. Боль была – но покамест еще терпимая. Вдруг вошел хозяин дома. Его пытались удержать в шесть рук, толковали о родах, до него насилу дошло, что мужчине этого видеть не положено.
– Так ведь замечательно! – сказал он. – Детки – это радость! Хоть чужое дитя в моем доме родится – и то счастье. А я его потом хоть нарисую.
Он выглянул в окно.
– Ну, слава те господи, узлы увязала и прочь плетется. Как гора с плеч. Ей-богу, долго терпел. Пусть живет, как знает, лишь бы от меня подальше.
– Иди, сударь, иди прочь! Нельзя тебе смотреть!
– Радость в дом, – сказал хозяин. – Жаль, ненадолго…
– Как знать, – загадочно произнесла бойкая мещанка. – Коли сам Андрей Федорович брюхатую девку в твой дом послал – неспроста это.
– Андрей Федорович? Та несчастная, что в мужском обличье по улицам бродит и под крышей не ночует? – спросил хозяин дома.
– Он самый.
– Она.
– Он. Коли так велит себя звать – стало быть, так и нужно. Он божий человек, ему виднее… да что ты, сударик, в дверях встал? Ступай, ступай, тут сейчас начнется! Да где ж Карповна? Ох, Митьку уведи! Вишь, паршивец, в угол забрался и глядит!
Хозяин дома взял мальчишку за руку и повел его с собой.
– Идем, идем, – говорил он. – Ты крокодила когда-либо видел?
– Нет.
– Я тебе крокодила покажу. И рыбу акулу на картинке. И глобус покажу, – обещал хозяин дома, – и астролябию! И разных рыб тебе нарисую, и кораблики – шхуны, фрегаты, бриги, и различать их научу…
– А пряника дашь? – спросил практически мыслящий Митька.
– И пряника дам. В саду по травке их много разлетелось, пойдем, соберем. Там и пастила лежит, ты какую любишь – яблочную, малиновую?
– А как тебя, дяденька, звать? – соблазненный пастилой Митька вспомнил о светском обхождении.
– Владимиром Данилычем меня звать. Ну, пошли в сад за пряниками. Сколько там есть – все твои.
Пока Митька ползал по траве, хозяин дома уселся на скамейку и задумался. Он столько лет прожил с бесплодной женой, что препятствий к разводу быть не должно – развод отнимет немало времени и денег, но состоится. Если пойти к отцу Амвросию, который лет пятнадцать, поди, прослужил судовым священником и флотских привечает, то будут разумные советы, как это дело уладить с наименьшими потерями. А потом – свобода и новая жизнь. Можно выписать наконец младшую сестру с детишками, поселить ее наверху, дом оживет – зазвенят смешные голосишки…
– Детки, – усмехаясь, сказал Новиков. И, словно в ответ, из спальни донесся крик.
– Что это, дяденька? – спросил Митька.
– Та девица, что вы привели, кричит – брюшко у нее болит.
– А я знаю! Она рожает! Мамка так же голосила, когда Феньку рожала!
– Экий ты грамотный…
Следующий крик заставил Новикова вскочить. Он и сам не знал, что так отзывчив на чужую боль.
– Эй, хозяин! – позвали его из-за угла. Он вышел и увидел бойкую мещанку и дородную тетку в тех годах, когда накоплены и сила, и разум, а до старости еще далеко. Эту тетку он знал – она так разругалась с Настасьей, что на их крики сам частный пристав прибежал.
– Иди в дом, Карповна, – сказал он, – заступай на вахту.
– А твоя дура где же?
